Непосредственно в штурме участвовала не вся армия. Для стремительного захвата города агаж выделил ударный костяк из трех сараве, в то время как остальные охраняли тылы и обозы. «Махаза» — сараве «сокрушающих» — занял позицию справа, нацелившись на речные ворота. Им предстояло первыми принять на себя гнев кушитской стражи. «Дамава» — «грозовые» — развернулись слева, готовые по сигналу отсечь город от пирамид и не дать знати бежать в пустыню. В центре, прямо перед главными стенами, затаилась «Фалха» — «рассекающие». Это были личные ветераны агажа, его острие.
Две с половиной тысячи глоток молчали, и это молчание было страшнее любого крика. Чэкану обернулся: за его спиной в сгущающейся синеве сумерек три сараве замерли, как единый многоликий зверь, готовый к прыжку. Лишь шорох ткани о щиты выдавал присутствие этой железной массы.
Вместо таранов Йонас использовал «живой клин». Лучники Аксума, лучшие из лучших, засыпали парапеты Мероэ градом стрел, не давая защитникам поднять головы. Под этим прикрытием элитные отряды пошли на приступ. Взлетая по штурмовым лестницам, воины вбивали тяжелые засапожные ножи в известковые швы между кирпичами — эти дополнительные точки опоры позволяли им двигаться быстрее и увереннее, обходя заторы на ступенях и внезапно вырастая перед защитниками.
Штурм был безмолвным до того самого мига, когда первый аксумит коснулся зубца стены. Тишину южной ночи разорвал не рев рога, а единый, захлебывающийся крик сотен глоток — там, наверху, завязалась работа для ножей.
Мероитские стражи, ослепленные тьмой и оглушенные свистом аксумских стрел, падали в пустоту дворов, даже не успев осознать, что смерть пришла не с фронта, а сверху. Чэкану взошел на стену в числе первых десяти. Когда его сандалии коснулись камня, он выхватил скимитар. Изогнутое лезвие тускло блеснуло, отражая свет факелов, которые защитники в панике начали зажигать на постах.
— За Аксум! За непобедимого Махрема! — хриплый клич кэньяза прокатился вдоль парапета, становясь сигналом к общей атаке.
Пока газаги, охваченные боевым безумием, выламывали засовы главных ворот, Чэкану шел со своими уатами вглубь города, к Царскому кварталу.
Эти воины были его тенью, его верными псами, понимавшими каждый жест агажа без слов.
Они шли по улице, где камни мостовой были серыми от пепла и скользкими от парящей крови. Каждый их шаг оставлял след на этой дымящейся жиже, превращая дорогу ко дворцу в тропу через Сиол. Чэкану двигался размеренно, его мысли уже были там, за массивными стенами царской цитадели, но, проходя мимо очередного богатого дома, он вдруг замедлил шаг.
Ворота усадьбы были распахнуты настежь; одна створка, сорванная с петель ударом тарана, криво висела на честном слове, едва не касаясь земли. Йонаса будто что-то потянуло заглянуть во двор — странное, липкое чувство, какое бывает перед ударом молнии, когда воздух начинает гудеть в ушах.
Чэкану сделал шаг в проем ворот, и его уаты, повинуясь безмолвному приказу, тут же сомкнули щиты за его спиной.
Запах свежей крови, тяжелый и медный, ударил в ноздри, перебивая гарь горящего Мероэ. Он замер, оглядываясь, и его рука непроизвольно сжала рукоять меча.
Просторный двор, выложенный плитами обожженного кирпича, превратился в преддверие Сиола. Плиты под ногами стали скользкими; кровь, не успевая впитываться в раскаленный камень, медленно заполняла желобки между камнями, превращая двор в жуткую багровую решетку. Тела лежали повсюду, переплетясь в последнем объятии. Агаж видел своих копейщиков: один застыл у фонтана с перерубленной шеей, другой лежал, уткнувшись лицом в чашу с водой, окрасив её в розовый цвет.
Взгляд агажа скользнул дальше, к дверям особняка. Тяжелая дверь, сорванная с петель, рухнула внутрь, но проем так и остался заперт: первые из готовых ворваться в дом захватчиков полегли прямо на пороге, сраженные ударами в горло.
Рядом с ними вповалку лежали гвардейцы дома — «цепные псы» в белых схенти. Натасканные на слепую верность, они защищали хозяев до последнего вздоха.