Но у самого крыльца бойня достигла своего апогея. Здесь лежали те, кто пытался прорваться внутрь. Их раны были нанесены мастером: глубокие, косые разрезы, перерубленные поджилки, вскрытые горла — экономная и беспощадная работа.
Посреди этого хаоса, не дойдя всего пары шагов до высокого порога дома, навзничь лежал рослый воин в золоченом панцире. Его кровь густым потоком уходила в камни, а выроненный меч тускло блестел у разжавшейся руки. Вокруг него кругом лежали нападавшие, словно он, умирая, забрал с собой всех, кто осмелился приблизиться. Его глаза были закрыты и было не разобрать: то ли он еще жив, то ли уже на пути в Сиол.
Перед ним, словно живой щит, стояла босая женщина, расставив для устойчивости ноги.
Высокая, хищно-стройная, с тонкой талией и упругой грудью, она напоминала застывшую перед броском кошку.
Ей было около тридцати — самый расцвет силы для Алкебулана, когда тело обретает совершенство, а разум — ледяную ясность. Всполохи пожара выхватывали её лицо: высокие скулы, полные губы, сильная линия челюсти, прямой нос и тонкий шрам, пересекающий левую бровь.
Глаза цвета жженого янтаря контрастировали с иссине-черной кожей, напоминающей полированный эбен. Волосы были заплетены в мелкие тугие косы - корнроу, чтобы не мешали в бою.
Тонкий белый кемис, пропитанный кровью, облепил её точеные плечи, подчеркивая гибкую силу воительницы.
Богатая вышивка тилефа на подоле показывала, что это не служанка, а широкие рукава платья всё еще подрагивали, словно в них запутался яростный ветер, который она только что призывала.
Ее крутые бедра опоясывал тяжелый пояс с мэбрэками — многолезвийными клинками, чьи причудливые изгибы повторяли ломаную линию молнии. В правой руке она сжимала один из клинков, и воздух вокруг её кисти закручивался в прозрачную воронку, заставляя края платья трепетать, хотя ветер в этом закрытом дворе давно стих.
Взгляд агажа остановился на трупах чэва, лежащих почти у самого входа во двор. Четверо воинов застыли в нелепых позах, не успев даже обнажить клинки. Они лежали в пяти шагах от женщины — именно на том расстоянии, где мэбрэк, пущенный рукой мастера воздуха, достигает своей предельной, смертоносной силы.
Между воротами и воительницей образовалась «мертвая зона» — пустое пространство, которое никто из воинов не решался переступить.
В безумном зареве пожаров она казалась ожившей статуей гневного божества, вырубленной из самой ночи.
Чэкану замер, подняв руку, останавливая уатов. Он видел сотни женщин на этой войне — плачущих, молящих или бегущих. Но эта смотрела на него, как на равного. Как хищник на хищника. В её взгляде не было ненависти, только бездонная решимость убить каждого, кто сделает шаг к её раненому мужчине.
Не думая, он направился к ней, махнув уатам, чтобы оставались на месте. Ожидаемо, она метнула мэбрэк. В последний момент он увернулся, и клинок, вместо сердца, вонзился ему в левое плечо, но он не сбавил шага — лишь молча выдернул оружие из раны. Бросив на закаленное железо короткий взгляд, Йонас считал и угрозу в золотом оскале Апедемака на эфесе, и цепочку мероитских знаков на лезвии — имя Войниша, что сейчас заполнялось его кровью. Коротким, небрежным движением он метнул мэбрэк обратно, целясь в косяк двери за спиной женщины. Но то ли не верно рассчитал расстояние, то ли древние боги этого проклятого места подбили его под руку, желая поссорить его судьбу с вечностью: мэбрэк, вместо того чтобы впиться в дерево, глухо вошел в глаз некстати выглянувшего в проем двери ребенка. Пользуясь тем, что воительница на долю секунды отвлеклась на вскрик, он в мгновение ока оказался перед ней. Не замедляя движения, всем весом обрушил жесткую подошву сандалии на горло лежащего мужчины. Раздался сухой хруст. Окутанный золотом воин дернулся и затих — агаж прекратил его существование так же буднично, как гасят искру на ветру.
Женщина не успела среагировать, как Чэкану жестко перехватил ее запястья, одним рывком сорвал пояс с мэбрэками и, подхватив на руки, стремительно занес в дом. Бросил свою добычу животом на массивный стол из черного дерева, стоявший в центре зала, зафиксировав руки за спиной и, задрав подол, грубо овладел. Ножки стола, вырезанные в виде львиных лап, вцепились в мозаичный пол, не дрогнув под весом двоих. Под рукой агажа хрустнула брошенная кем-то табличка для игры в сенет, а инкрустация из слоновой кости холодно блеснула в полумраке. Здесь, на твердой поверхности эбена, она больше не была хозяйкой дома — она была пленницей на алтаре его похоти.