Войниша стояла у окна, глядя на темные пики гор, и чувствовала, как под кожей против воли проступают хитиновые пластины. Её тело рефлекторно пыталось создать броню там, где она была наиболее уязвима. Каждый раз, когда один из мужчин делал шаг в её сторону, внизу живота вспыхивала фантомная, режущая боль — словно призрак старого меча всё еще вращался в её утробе. Она не знала, откуда этот страх, но близость мужчины казалась ей не актом любви, а казнью.
В дверях бесшумно появилась Хайле. Её присутствие обычно успокаивало, но сегодня в глазах наставницы горел странный, лихорадочный огонь.
— Ты дрожишь, моя девочка, — голос Хайле был вкрадчивым, как шелест змеи в сухой траве. — Смерть в бою ты встречаешь с улыбкой, так почему же ты бледнеешь перед теми, кто обязан тебе подчиняться?
— Я не могу, Хайле, — выдохнула Войниша, не оборачиваясь. — Я чувствую... отторжение. Каждый раз, когда они смотрят на меня.
Хайле подошла ближе, её рука, гладкая и холодная, легла на плечо воспитанницы. Она обещала помочь, но Войниша и вообразить не могла во что ее помощь выльется.
— Ты просто не с того начала. Ты видишь в них угрозу, потому что не чувствуешь своей власти. Я покажу тебе, как подчинить их.
Хайле сделала едва заметный жест. Мужчины — рослые, гордые сыновья знатных домов Хабаши — замерли, послушно склонив головы. В их позах не было трепета раба, лишь вековая привычка аристократов подчиняться воле той, кому они теперь принадлежали по закону крови. Хайле медленно подошла к низкому столику и взяла са́нса — изящную плеть из кожи варана, предназначенную диктовать волю хозяйки. В этом доме она была инструментом порядка, символом того, что теперь их тела — лишь глина в чужих руках.
— Страх уходит, когда ты видишь их слабость, — прошептала Хайле, обращаясь к Войнише. — Смотри, как их гордость рушится. Присоединяйся. Это освобождает.
Войниша смотрела на происходящее. В её душе боролись разные чувства: тошнотворное отвращение к бездумному насилию, странное, оцепенелое удовлетворение от корчей физически сильных самцов и привычное подчинение своей наставнице. Она не присоединилась, но она и не остановила Хайле.
Она сидела в кресле, сжимая подлокотники так, что дерево трещало под её когтями, и наблюдала за действиями Хайле. Наставница умело превращала брачную ночь в акт доминирования. Войниша против воли стала соучастницей этой дикости. Ей казалось, что если мужчины будут сломлены и унижены, они больше не смогут представлять опасности, даже такой, фантомной и необъяснимой.
К середине ночи два некогда красивых и гордых мужчины представляли собой лишь скулящих пресмыкающихся, чье достоинство было растоптано в пыль. Хайле, обнаженная по пояс, в брызгах крови, с расширенными от темного экстаза зрачками и хищным оскалом, выглядела, на взгляд Войниши, отвратительно. Она напоминала древнее хтоническое божество, упивающееся чужой агонией.
Наставница тяжело дышала, её кожа лоснилась от пота. Она подозвала Войнишу и проговорила:
— Привяжи их своей кровью, чтобы не вздумали тебе навредить.
Чувствуя подступающую дурноту и отупение от происходящего, Войниша полоснула отросшим когтем ладонь. Она видела, как её темная кровь капает на истерзанные тела, смешиваясь с их ранами и произнесла:
— Кровь к крови. Отныне вы не можете причинить вред Серкет ни словом, ни делом, ни помыслом. Ваша жизнь в моей крови. Пока дышу я — живы вы. Да будет так.
А потом, не в силах больше выносить всю эту мерзость, Войниша тихо вышла.
Искупавшись так тщательно, словно хотела содрать с себя кожу, она закрылась в своей спальне. Но стены не спасали. Всю ночь её преследовали кошмары: горящий город, скользкие от пепла и крови мостовые и мужчина в золотом панцире, глядящий в темное небо остекленевшими глазами.
В эту ночь Войниша Вераши Серкет избежала физической близости, но впустила в себя иную тьму, не подозревая, что это испытание — лишь еще один способ, которым судьба пытается достучаться до неё сквозь века, чтобы не позволить окончательно уничтожить её душу.
Глава 4. Аурэ. Хыйо́т лэ-хыйо́т. (Жизнь за жизнь)