Она впервые обратила внимание на этого парня на тренировочной площадке в столице. Ей было тридцать три — возраст агажиты, вкусившей и ликование победы, и горечь поражений, чья слава гремела от гор Сымен до Эрнутета. Ему было двадцать. Он был молод, ладен и вызывающе хорош собой.
Кожа Йонаса — благородного цвета темной бронзы — выдавала в нем чистокровные хабашские корни и на солнце отливала золотом. Его обнаженный торс казался безупречным творением природы: под натянутой, лоснящейся от пота кожей отчетливо проступал сухой рельеф мышц, в которых мощь сочеталась с редкой для мужчины легкостью. Черные, как обсидиан, глаза смотрели на мир со снисходительностью человека, который искренне считал себя центром, вокруг которого вращается всё сущее. В каждом его жесте, в каждом повороте головы сквозила непоколебимая уверенность: мир — это лишь декорация для его триумфа, а люди вокруг — лишь фон для его безупречности.
Йонас был любимым сыном амакари Сейдж Дэста Рути, настоящим «золотым мальчиком», чья жизнь казалась Войнише оскорбительно светлой. Он двигался по площадке с уверенностью человека, никогда не знавшего ни настоящего страха, ни сомнений, ни душевной боли. И именно эта его безупречность, это спокойное сияние бронзовой кожи и ясный взгляд стали для агажиты спусковым крючком.
Глядя на него, Войниша почувствовала, как её жажда любви — та самая, абстрактная и чистая — в одно мгновение вывернулась наизнанку, превращаясь в жгучую, испепеляющую ненависть. Она ненавидела его за то, что он был красив, за то, что он был любим, и за то, что он стоял перед ней, весь такой спокойный и непоколебимый, словно насмехаясь над её собственной истерзанной судьбой. Войниша смотрела на него, и её сердце сжималось от странного, незнакомого чувства, похожего на удар под дых. Ей хотелось разорвать его на части своими когтями, почувствовать вкус его крови на языке. Она не просто хотела убить его. Она хотела стереть его с лица земли, причинить столько боли, чтобы он в ней захлебнулся.
Глава 8. Лэ-энкутата́ш свóта (Подарок на Энкутаташ) (Новый год. В Хабаши празднуется 11 сентября)
Войниша ждала пять лет, затаившись, как скорпион под камнем. Она ждала дня, когда Йонасу исполнится двадцать пять, чтобы официально выбрать его в мужья и превратить его «золотую» жизнь в тлеющий ад. Однако амакари Сейдж играла тоньше: в первый год она заявила, что сын подхватил горную лихорадку в Йе-алмас Шинко, во второй — что на шахтах случился обвал и управляющий не может оставить рабочих.
Подходил новый Энкутата́ш.
Конец августа в Хабаши — это время, когда природа замирает в предвкушении перемен. Сезон больших дождей, Крэмт, идет на убыль. Предгорья Сымена и склоны Чока покрываются невероятным, кричащим ковром из желтых цветов мэ́скель (ромашек), которые распускаются повсюду, знаменуя конец ливней. Воздух в это время густой, напоенный запахом влажной земли, парного тумана и свежих трав. Небо, еще недавно серое и тяжелое, начинает проясняться, пропуская ослепительные лучи солнца, которые золотят вершины гор.
Именно в такой день состоялся тяжелый разговор Войниши с нгусет.
— Оставь его, Войниша, — тихо произнесла Серкет, глядя на дочь сквозь дым ладана. — Полгода назад в наш Аксумский храм пришла «заблудшая душа». Ты знаешь, что Ясмина — гостья из иного мира, и я признала её своей дочерью.
Войниша дернула плечом, хитин на её предплечьях сухо заскрежетал. Сводная сестра. Иномирянка, которой мать благоволила с первого дня. В принципе, она ничего не имела против девушки. У нее был легкий нрав и удивительно уравновешенный характер. А как она двигалась… Ясмина обладала текучей, почти сверхъестественной грацией. За одно только зрелище того, как эта хрупкая с виду гостья из другого мира играючи, одним движением кисти, укладывала на лопатки крепких арсалаков, Войниша готова была подарить ей еще десяток Йонасов. Если это сделает малышку счастливой — пусть забирает.
— Ясмина выберет его, — продолжала царица. — Эта девушка нужна нам. С ней благословение Серкет. Я хочу, чтобы ты отступилась. Отдай Йонаса ей.
Войниша молчала долго, сжимая рукоять гураде. В её душе ненависть к Йонасу боролась с холодным расчетом. Наконец, она криво усмехнулась.
— Хорошо, мама. Я согласна. Пусть он станет подарком для Ясмины. Но при одном условии.
Серкет настороженно подняла бровь.