— Я сама поеду в горы Чока, — голос Войниши стал ледяным. — Я лично привезу этого «золотого мальчика» в столицу к празднику. Я притащу его на аркане, если потребуется, чтобы в этом году он внезапно не скончался от простуды или не застрял под очередным завалом. Я хочу видеть его лицо, когда он поймет, что его прятки закончились.
Царица долго всматривалась в лицо дочери, ища в нем признаки безумия, но увидела лишь стальную решимость агажиты.
— Езжай, — разрешила она. — Но помни: он должен прибыть живым и невредимым.
Войниша вышла из зала, и её шаги гулко отдавались в каменных коридорах. Она уже представляла, как её вороной Аурэ ворвется в туманную долину Чока. Она привезет его. Но никто не говорил, что путь до столицы будет для Йонаса легким.
Однако они встретились на полпути. К жгучей досаде Войниши, Сейдж и здесь её переиграла: мудрая амакари, словно почуяв движение агажиты, вызвала сына в столицу заранее. Группа всадников Йонаса замерла на узкой горной тропе, когда им наперерез вылетел черный, как сама бездна, Аурэ.
Войниша осадила жеребца вплотную к Йонасу. Тот за пять лет в горах возмужал, в его взгляде прибавилось твердости, но для неё он всё еще оставался тем самым «центром мира», который она жаждала разрушить. Она наклонилась к самому его уху и прошипела, обдавая его жаром своего гнева:
— Как жаль, Йонас, что ты лишил меня удовольствия притащить тебя на отбор в ошейнике и со связанными руками, глотающего пыль за копытами моего Аурэ.
Йонас хранил молчание, но Войниша видела, как побелели его костяшки на поводьях.
— Надеюсь, ты приготовил для меня достойный дар на День подношения драгоценностей? — она криво усмехнулась. — Ведь я для тебя подарок уже приготовила: великолепный серебряный ошейник с бриллиантами.
Она вдруг коротко и резко захохотала, и этот звук, лишенный всякого веселья, отразился от скал Чока.
— Ты будешь прекрасно смотреться в нем в моей «красной комнате». Предвкушай!
Выплюнув последнее слово, словно яд, она круто развернула Аурэ и галопом понеслась назад к столице, оставив Йонаса под конвоем своих тореньоч. Она знала: теперь каждое мгновение пути он будет думать о «красной комнате» и о том, что власть агажиты над ним только начинается. Образ его посеревшего лица доставлял ей почти физическое наслаждение.
Но постепенно конь начал снижать скорость, и Войниша его не подстегнула. Аурэ перешел на шаг, пофыркивая в утреннем тумане Чока, и мысли женщины также успокоились, потекли неспешным, глубоким ручьем. Ей вдруг вспомнился взгляд Йонаса на полигоне около десяти лет назад — открытый, полный надежды и скрытого обожания. Не о такой ли любви она втайне мечтала у походных костров? Не такие ли взгляды хотела ловить от своего мужчины?
Что на нее тогда нашло? Что-то темное, древнее поднялось в ней в тот день, сдавило грудь, требуя немедленно растерзать наглого мальчишку, пока он не подошел слишком близко. В памяти всплыло ядовитое шипение Хайле Эшеру: «Его кровь будет отлично смотреться на белом мраморе твоей купальни, Войниша. Позволь мне заняться им...»
Она что, так его защитила? Оттолкнула, растоптала, превратила в личного врага только для того, чтобы он и дальше продолжал смотреть на мир нагло и самоуверенно, а не стал скулящим куском мяса, запертым на мужской половине?
«Да ну, бред», — зло подумала Войниша, кусая губы.
И тут же внутренний голос ехидно напомнил ей про Янета — раба, который единственный умел доставлять ей удовольствие, не лапая и не пробуждая призраков прошлого. Его она тоже подарила своей подруге Дахме исключительно из «неприсущего ей альтруизма»?
«Янет – это другое, – сама себе возразила Войниша. – Хайле его чуть до смерти не запытала в своей одержимости. А Йонас»…
Она тряхнула головой, отгоняя эти мысли, как назойливых мух. Она ненавидела Йонаса вольде Сейдж. Точка. Эта ненависть была ее броней, ее правдой. Что уж теперь-то ворошить прошлое и искать в своих поступках благородные мотивы, которые то ли были, то ли нет?
Войниша пришпорила коня, снова посылая его в яростный галоп. Решение принято: Йонас станет мужем Ясмины. А своих решений агажита Войниша Вераши Серкет не меняет никогда.