Однако, когда мать протянула ему крошечный флакон и велела подлить содержимое Ясмине во время праздничного ужина, он воспротивился.
— Не спорь, вэнд лидж! — прошипела Сейдж, и в её глазах вспыхнул опасный огонь. — Ты только что выпил противоядие. Когда твоей жене станет плохо, ты консумируешь брак, и с твоими соками в её тело попадет лекарство. Ничего с ней не случится. Но брак необходимо подтвердить сегодня. Завтра Войниша будет вправе потребовать тебя себе, мотивируя тем, что союз не завершен.
— Но, мама, для этого ей придется вызвать на поединок Ясмину! — возразил Йонас, холодея от мысли о столкновении двух женщин.
— И как ты думаешь, сколько твоя молодая жена продержится против агажиты? — Сейдж жестко сжала его плечо. — Так что не спорь и делай, что тебе говорят.
***
После бала молодая семья переместилась в покои Ясмины на втором этаже огромного дворца Серкет. Комната была залита мягким светом, стол застелен белоснежной скатертью и уставлен легкими закусками и кувшинами с терпким медовым вином — тэджем.
Они только что искупались и сменили тяжелые праздничные одежды на домашние. Ясмина предстала перед мужьями в хабеша кэмис — платье из тончайшего белого хлопка-шема, расшитого по подолу и манжетам золотым узором тилефа. Ткань была настолько невесомой, что казалась облаком, окутывающим её фигуру.
Когда все расселись, Ясмина мягко улыбнулась своим троим мужьям. В лучах ламп её кожа казалась прозрачной, а глаза светились искренним теплом.
— Чэва́ сэво́ч (благородные господа)! — голос её звучал мелодично. — Сегодня Новый год и день рождения нашей семьи. Не буду скрывать, для меня такой формат отношений, как многомужество, непривычен. Но я постараюсь привыкнуть, особенно если вы мне в этом поможете. У нас есть месяц, чтобы лучше узнать друг друга.
Йонас чувствовал, как флакон в его рукаве жжет кожу. Он смотрел на доверчивую улыбку Ясмины и понимал: между молотом ненависти Войниши и наковальней амбиций собственной матери он рискует потерять ту единственную душу, которая отнеслась к нему по-человечески.
Еще большее омерзение к себе он ощутил, когда Ясмина стала дышать часто, обмахиваясь руками и пытаться погасить водой пожар, разгоравшийся в её крови. Он видел, как тонкий хлопок кемиса начал липнуть к её плечам, становясь почти прозрачным от выступившего пота.
Он зло усмехнулся, надевая маску циника и скрывая за этой маской собственный страх, и проговорил:
— Тебе жарко? Не пытайся погасить пожар водой. Ты выпила «Жало страсти», — он показал пустой флакончик, зажатый в подрагивающих пальцах. — Никакого месяца на знакомство не будет. Ты станешь моей женой прямо сейчас. Только когда мои соки попадут в тебя, — он красноречиво положил руку на пах, чтобы у нее не осталось сомнений, каким именно образом она получит противоядие, — жар пройдет. Иначе ты просто сгоришь изнутри.
— Но, — было видно, что его слова застали девушку врасплох, она пошатнулась, хватаясь за край стола, — мне говорили... мне обещали, что в Хабаши только жена определяет, где и когда будет близость.
От невозможности смотреть в её широко распахнутые глаза, в которых угасала надежда и неожиданно вспыхнула неугасимая воля и ледяное презрение, Йонас продолжил хамить, окончательно сжигая мосты:
— Так ты и можешь определить: где, когда и в какой позе я буду тебя брать. Выбирай быстрее, пока еще можешь соображать!
Ясмина прикрыла глаза, тряхнула головой и вышла, чтобы через минуту вернуться с подушкой. Одним резким, исполненным ледяного спокойствия движением она смела на пол дорогую посуду — звон разбитой керамики прозвучал как погребальный колокол по их браку. Она бросила подушку на стол, подхватила подол белоснежного кемиса и ножом вырезала сзади на юбке дырку.
Затем выпрямилась и, высокомерно, в духе лучших воительниц Хабаши, заявила:
— Каждый выбирает для себя. Женщину. Отечество. Дорогу… Предупреждаю один раз: кто сейчас ко мне прикоснется — выберет свой дальнейший путь. Без меня. Он покинет мои покои навсегда и больше не посмеет показаться мне на глаза.
Йонас замер, пораженный этой внезапной метаморфозой. Перед ним была не напуганная девочка, а воин, взявший контроль над ситуацией даже в агонии яда.