Вышла Войниша из дома с улыбкой. За ее спиной свисал легкий плащ из тончайшего белого виссона, закрепленный на плечах двумя массивными золотыми фибулами в форме львиных голов.
Во дворе её ждали носилки из полированной красной акации, чья древесина в солнечных лучах казалась налитой жаром. Тяжелые занавески из шелка цвета глубокого индиго были плотно задернуты, обещая прохладу и уединение.
Восемь рослых нубийцев, чьи тела блестели от пота и масла, склонились в ожидании. Вокруг носилок замерли шестеро её личных гвардейцев, сжимая в руках длинные луки.
— Путь свободен для принцессы Войниши Шанаки Амани! — провозгласил старый глашатай.
Войниша кивнула, позволяя рабу открыть занавеску, и шагнула внутрь.
Её золотистый кемис вспыхнул ярким пламенем на фоне темной синевы, словно солнце, скрывающееся в сумерках. Стоило ей опуститься на расшитые подушки, и мир вокруг мгновенно скрылся за шелком. Она прикрыла глаза, проигрывая в мыслях диалог с братом. Тревожные слухи ползли по Мероэ.
Сквозь шелк занавесок доносились знакомые звуки города: мерный плеск Нейлоса — великая река протекала совсем рядом, густая и тяжелая, как расплавленный свинец; скрип сакий — водоподъемных колес, черпающих воду для садов. Издалека, из-за стен, доносилось, приглушенное расстоянием, блеяние овец и сухой кашель верблюдов в уахетах — торговых караван-сараях.
Она чувствовала, как носилки плавно покачиваются, и этот ритм немного успокаивал. Но внутренний голос шептал, что мира больше не будет — ни в её доме, ни в её сердце, ни в её великом царстве. Тягостное предчувствие сжимало ледяными тисками душу, не позволяя рассмотреть будущее. Войниша знала: когда боги замолкают, начинают говорить мечи.
Дворец вырос из зеленой пены садов внезапно — монументальный, с квадратными пилонами и лестницей, широкой, как дельта Нейлоса, ведущей прямо к небу. Он был построен из того же золотистого песчаника, что и гробницы царей, и сиял под полуденным солнцем, словно призывая расплавленный зной подняться еще выше. Здесь, в тени акаций и финиковых пальм, воздух казался слаще, а время замирало, словно боясь потревожить покой коро.
Тяжелый паланкин опустился у подножия парадной лестницы. Когда рабы отдернули занавески, зной ударил в лицо, но принцесса даже не поморщилась. Золотые кольца на лодыжках мелодично звякнули друг о друга, едва она коснулась стопой разогретого песчаника.
Гвардейцы в длинных белых схенти, с широкими, расшитыми золотом, кожаными поясами и изображением львов на передниках, вытянулись в струну. Несмотря на то, что ее мэбрэки остались дома, они знали: перед ними не просто сестра царя, а львица бога Апедемака. Бронза их наручей вспыхнула под прямыми лучами солнца, а широкие диски ожерелий - усехов хищно блестели на груди, прижатые накрест кожаными перевязями с оружием. Цепные псы коро предано поедали ее глазами.
Войниша прошла сквозь анфиладу залов, где прохлада камня боролась с тяжелыми ароматами благовоний. Брат находился в малом покое, выходившем на тенистый сад.
Маликадахобар сидел на низком ложе, изучая свиток папируса. Его лицо казалось серым от усталости, а парадное облачение лежало рядом, словно сброшенная змеиная кожа.
Она склонилась в церемонном адуа, прижав правую руку к сердцу.
— Да пребудет с тобой Амон, коро, — произнесла она звучным голосом.
Царь поднял голову от папируса. Его уставший взгляд смягчился, когда он узнал сестру.
— Оставь это, Войниша. Подойди. Садись.
Только тогда она выпрямилась, и тяжелый усех на её груди отозвался звоном. Она подошла ближе и села на циновку у его ног.
— Дороги забиты беженцами, Мали, — она намеренно назвала его домашним именем, опускаясь на циновку рядом. Они идут с юга. Говорят, Эзана Аксумский уже не просто собирает дань, он строит плоты, чтобы переправиться через Атбару.
Мали горько усмехнулся и жестом подозвал слугу.
— Слухи всегда бегут быстрее колесниц. Но ты права, квали. (квали – сестра) Воздух пахнет гарью, даже здесь, в садах.
На низкий столик поставили поднос: прохладное вино из Элефантины, финики, начиненные орехами, и тонкие лепешки с медом и сезамом.