Это было сложно. Тело не понимало, чего от него хотят. На любую нагрузку оно отвечало вспышками боли и провалами в беспамятство. Но Лана не сдавалась. Её сознание, привыкшее управлять потоками чистой энергии, шаг за шагом отвоевывало контроль над оцепенелыми мышцами. И однажды она всё-таки открыла глаза.
Лана лежала на широкой кровати в светлой комнате, залитой мягким светом. Сквозь распахнутые окна пробивались ароматы влажной земли и жасмина. Увидев, что гостья очнулась, к ней поспешно подошла пожилая чернокожая женщина в темно-синей расшитой галабее, голова которой была небрежно, но изящно покрыта легким платком.
— Наконец ты пришла в себя, бинти, — негромко произнесла она, и в её голосе слышалось искреннее облегчение. — Теперь всё будет хорошо.
Лана молча смотрела на неё, пытаясь осознать услышанное. Она понимала что ей говорят — лингвистические архивы Эдны работали исправно, — но вот сделать физическое усилие, открыть рот и вытолкнуть из него хоть слово она не могла. Речевой аппарат, её главный инструмент, казался не просто заржавевшим механизмом, а музыкальной шкатулкой, которую сломали, вырвав с корнем хрупкие валики и пружины.
К губам прижалась прохладная кромка керамической кружки, и в рот потекла чуть горьковатая, приятная жидкость.
«Какие-то травы...» — подумала она, засыпая. На этот раз сон был глубоким и ровным. «Искра» внутри неё продолжала свою невидимую работу, бережно склеивая разбитые механизмы её новой «шкатулки».
Глава 14. В пыли чужих секретов.
Изыскания продолжались. Днем Аиша училась, а Йонас занимался своими делами, а после он ждал ее на стоянке сайяр, и они с головой уходили в поиски. С немалым удивлением Аиша открыла для себя факт, что история — это не только жизнеописания знаменитых личностей, но и скучные хозяйственные свитки или обрывки писем слуг. Ну и дневники, конечно. Последних, к сожалению, было немного. Разумные прошлого не слишком заморачивались записями. То ли потому, что не придавали этому значения, то ли потому, что папирус был большинству не по карману. Эх, не старались они облегчить жизнь потомкам!
Как однажды Йонас сказал Аише: «Разумные доверяют бумаге не факты, а свои чувства, потому что чувства — это единственное, что принадлежит им по-настоящему в мире, где всё остальное — собственность империи или долг перед родом».
В хозяйственных записях мушриф-расула ими была найдена заявка на масло черного тмина, эвкалипта и горного меда с припиской: «Для вераши В». Никакой новой информации, кроме той, что Войниша предпочитала пар, пропитанный ароматом эвкалипта и горного меда, а при массаже — масло черного тмина, они из этой находки не почерпнули.
Аиша лишь вздохнула. Эти записи делали её великую родственницу живой — она почти чувствовала этот терпкий, густой аромат, заполнивший каменные своды расула триста лет назад. Но к тайне исчезновения это их не приближало ни на шаг.
Примерно через неделю совместных изысканий Йонас преподнес ей настоящее сокровище: дневник ворисы Исиды. Копию, конечно. Но и это было немыслимо, и Аиша в который раз сделала себе зарубку на память: обязательно узнать, кто такой этот мужчина, что не только живет в столь шикарном доме, но и имеет доступ к императорскому архиву.
Дневник был фрагментарным. Исида записывала не сухие факты, а лишь те события, что вызывали у неё сильный эмоциональный отклик. За установленный ими период —усбу до заключения Великого соглашения — упоминаний о Войнише было всего два.
Первая запись касалась Сибак аль-арабак — гонок на колесницах. Исида писала:
«Сегодня на гонках я не могла следить за колесницами — постоянно отвлекалась на хабашскую вераши. Она была лишь зрителем в моей максуре, но, Мухаб свидетель, в ней азарта больше, чем у всех саиков на арене, вместе взятых. Войниша подавалась вперед всем телом, впиваясь пальцами в перила, а её глаза сверкали той дикой, первобытной страстью, какую испытывает хищник в разгар погони. Она наслаждалась скоростью, как яростью боя, и в этот миг я поняла: в ней слишком много дикой силы, которую непременно нужно направить в созидательное русло, иначе мир, который мы стараемся построить, долго не продержится.»