Первые лучи, еще не жгучие, но уже обещающие зной, осветили безрадостный край: плоскую, как щит, равнину, корявые акации и клубы рыжей пыли, поднятой пятью сараве Аксума. (сараве – полк) В этом мареве колючие кустарники казались застывшими чудовищами, стерегущими путь к Мероэ.
В каждом сараве было восемь сотен чэва, но агаж Йонас по прозвищу Чэкану видел разницу между ними с одного взгляда. (чэва – профессиональные воины. Типа казачества) (Чэкану - жестокий/беспощадный)
Тауры — молчаливые ветераны, чьи щиты испещрены шрамами прошлых войн, а шаг так же тверд, как гранит аксумских скал, были спокойны, дисциплинированы и эффективны. Они шли молча, сохраняя дыхание, берегли силы и воду, демонстрируя выносливость и стратегическое мышление, присущие опытным воинам. Тауры были сталью клинка, на который опирался агаж в тактических маневрах.
К сожалению, почти треть войска составляли газаги — те, кто впервые покинул прохладные нагорья ради этой проклятой пустыни. Зеленая молодежь, одурманенная зноем и жаждой крови, чьи глаза лихорадочно блестели в предвкушении первого боя. Они горячились, перебрасывались яростными репликами, не осознано подбадривая таким образом друг друга, а на самом деле показывая опытному глазу эмоциональность, избыток энергии и неопытность, характерную для новичков.
Газаги были неуправляемым пламенем пожара, готовым поглотить и врага, и своих. Поэтому они пойдут на острие атаки, своим яростным неистовством снося сопротивление защитников Мероэ и превращая штурм в кровавую жатву, где нет места пощаде.
Через несколько часов, в полдень, армия делает привал в тени редких деревьев.
Для сараве это не столько отдых, сколько выживание. Армия пережидает пик жары, чтобы потом наверстать путь в сумерках.
Смертельная тишина обрушивается на измученных чэва. Даже газаги притихли, сломленные неумолимым зноем и монотонной тяжестью пути.
Их недавний пыл угас, сменившись тяжелой одышкой. Те, кто еще час назад яростно спорил, теперь просто рушатся на сухую землю, не заботясь о чистоте доспехов. Жадно напившись воды, они лежат пластом, не в силах даже развязать завязки вещмешков, чтобы достать еду.
Тауры же, напротив, действуют механически: прежде чем присесть, они проверяют снаряжение, скупо смачивают губы водой и замирают в позах, позволяющих мышцам максимально расслабиться. Они знают – главное не набить желудок едой и водой, а восстановить солевой баланс. Они съедят горсть сухофруктов, сухарь или полоску вяленого мяса, запив это минимумом воды и через три часа будут готовы подняться и следовать дальше.
Глядя на поникших газагов, один из старых воинов лишь прищурился. Он знал: настоящий поход только начался, и тишина привала — это единственный способ собрать воедино осколки сил перед новым марш-броском. Но делать ничего не стал. Пустыня не прощает слабости, а война не знает жалости к тем, кто не умеет беречь себя. Опыт ветерана — это не лекция в тени акации, а шрамы, полученные в бою. В легионах Аксума мудрость не передавалась шепотом — она вбивалась в плоть зноем, жаждой и вражеским железом.
Либо газаги научатся на собственных ошибках и станут таурами, либо их кости побелеют на этой дороге, став указателями для следующих.
Война — это не школа, а сито, отсеивающее слабых. Здесь каждый сам себе и командир, и палач. В конце концов, на марше нет нянек — есть только те, кто дошел, и те, кто остался в пыли.
На горизонте, сквозь дрожащее марево зноя, проступил силуэт темного джебеля. Одинокая скала торчала из земли, словно зуб мертвого великана. Йонас знал: если их дозорные займут вершину к закату, они увидят дымы Мероэ.
Чэкану не до отдыха. Он выслушивает доклады лазутчиков о передвижении «черных ноба» и прочности стен Мероэ. Коротко посовещавшись с анбэсами, решает, что сараве встанут на ночлег у слияния Нейлоса и Атбара. (анбэса – командир полка)