— Она действительно любит тебя, ― глухо заметила я, услышав в собственном голосе странные скрипучие нотки.
— Конечно, и я ее люблю, ― беспечно сказал Гектор, ничего не заметив. ― Она знала меня еще мальчишкой, когда я тайком брал отцовскую лодку и приплывал к этому берегу, чтобы рисовать вон те скалы. ― Гектор указал на живописные скалы, которые торчали из моря, как острые зубы чудовища. ― Труди подкармливала меня и всегда говорила, что я буду великим художником. Она мне как вторая мать.
— А что она знает обо мне? ― вырвалось у меня.
— Все знает. У меня от Труди нет секретов. Хотя в последнее время я нечасто здесь появляюсь, но ценю и берегу наши отношения.
— Она была не очень мила со мной, ― не удержалась я снова.
— Не сердись на нее. Просто она видела, в каком я был состоянии, когда ты бро... ушла от меня. Но она так же понимает, что я уже большой мальчик, способный принимать решения и оценивать последствия. ― Он усмехнулся и накрыл своей большой ладонью мою. Я смотрела на наши руки. Снова возникло ощущение, что я уже видела это. Я силилась вспомнить хоть что-то еще, но видение покрылось дымкой и исчезло.
Спустя несколько минут появилась Труди с огромным подносом. Она улыбнулась Гектору, поставила поднос и ушла, сославшись на большое количество работы. На меня она и не взглянула. Но сейчас это было неважно, потому что на подносе перед нами стояли пирог с перепелами, паштет, копченый лосось, свежеиспеченный хлеб, джем и масло. Я была так голодна, что буквально набросилась на еду.
Несколько минут мы сидели молча. Я ― потому что была поглощена едой, а Гектор ― потому что не хотел отвлекать меня. Наконец я спросила, указывая на картины:
— Чьи это работы?
— В основном мои. Есть несколько Джейка и Джефа.
— Труди может заработать состояние, продав эти картины.
Гектор засмеялся:
— Для этого нужно умереть и подождать еще лет двести, чтобы нас признали гениями масштаба Ван Гога.
Я улыбнулась и еще раз взглянула на картины. Работы Гектора были легко узнаваемы ― завораживающе темные, их хотелось разглядывать часами. — Ты ― гений, Гектор. Тебе не нужно умирать, чтобы доказать это. Нужно жить и писать.
— О, Алекс… ― Гектор выглядел даже немного растроганным.
Во время обеда он был ужасно мил, шутил и рассказывал истории из своего детства. Я смотрела и оценивала его. В нем было все, что нужно: мужественность, красота, талант и страсть. Могла ли я когда-нибудь оставить его? ― спрашивала я себя и не находила ответа.
Потом мы отправились бродить по острову. Я собирала желтые лютики и плела из них венок.
— Я хотел бы сделать несколько набросков, если ты не против, ― спросил Гектор.
Я кивнула и уселась на большой, нагретый от солнца камень. Гектор просил меня повернуться то так, то эдак, пока его не устроил свет, затем он вынул из карманов огрызки карандашей и старый блокнот. Найдя чистую страницу, Гектор стал водить по ней карандашом рваными быстрыми движениями, изредка кидая на меня взгляды. Между его бровей появилась небольшая складка. Он весь был натянутым как струна ― нервным и сосредоточенным. Закончив на странице, он шумно переворачивал ее и снова искал чистое пространство, чтобы продолжать неистово чертить. Не знаю, сколько прошло времени, наверное, много, потому что солнце уже начало клониться к закату и стала ощущаться вечерняя прохлада. Я вытянула затекшие ноги.
— Гектор, думаю, нам нужно возвращаться... ― сказала я. Он не услышал, занятый своими эскизами.
— Гектор, ― позвала я уже громче. ― Я устала.
Он свирепо взглянул на меня, но через секунду уже владел собой.
— Конечно, прости. Я слишком увлекся. Так всегда бывает, когда я пишу тебя, не могу остановиться. ― Он взъерошил себе волосы. Было в этом жесте что-то наивное, мальчишеское.
— Можно взглянуть?
— Да, пожалуйста. ― Он отдал мне свой блокнот с набросками. На них была нарисована девушка, очень похожая на меня, но это была не я. Она выглядела, как… Клеопатра на картине Джона Уильяма Уотерхауса ― прекрасная, высокомерная и безжалостная.
— Гектор, как красиво... ― осторожно начала я. ― Девушка, которую ты нарисовал…
— Это ты, Алекс, ― прервал меня Гектор, собирая разбросанные карандаши с земли.
— Тебе не кажется, что я получилась… холодной, не знаю, излишне горделивой, что ли...