Нас закружила предсвадебная суета. Клэр не разговаривала со мной, и со дня нашей помолвки стала носить только черное, демонстрируя скорбь по брату. Джеф только смеялся. Он пребывал в прекрасном настроении и просил, чтобы я взяла на себя организацию свадьбы. Я пыталась это сделать, но, честно говоря, мне было неинтересно. В конечном счете все кончилось тем, что мы переложили организацию торжества на родственников Джефа. Они, к слову сказать, с удовольствием взяли на себя эти обязанности. Клэр отправила телеграмму родителям Джефа с новостями. От них пришел ответ, что они непременно приедут на свадьбу. Узнав об отсрочке знакомства с родителями до дня свадьбы, я была только обрадована. Теперь я ездила по островам с Джефом, где позировала ему. Он любил рисовать меня в движении, чтобы я ходила, или бегала по берегу, или изображала птиц. Он, как и Гектор, постоянно сетовал на то, что не может передать на холсте моего лица, не может уловить движение и энергию, которые от меня исходят. Но в нем не было злости, он просто перелистывал в альбоме следующий лист и брался за новый набросок.
Он смеялся и говорил:
— Одно из двух, Алекс: либо с тобой, либо со мной что-то не так. Не могу нарисовать тебя, и все тут.
— Но раньше же рисовал, ― настаивала я.
— Рисовал, но и тогда было постоянное ощущение, что модель ― восковая кукла из музея мадам Тюссо. Сложно объяснить.
Он пожимал плечами, потом закидывал карандаши и альбомы подальше и опускал меня на поля, покрытые упругим вереском. Мое лицо тонуло в фиолетовых цветках. Один раз мне на нос прыгнул кузнечик, я закричала от испуга, а потом мы с Джефом хохотали так, что у меня разболелся живот. Я была определенно счастлива и недоумевала, что же я столько времени делала с Гектором. Но все же некая связь между нами осталась, я думала о нем, справлялась о том, как идут его дела, но не видела его с того самого утра. Он провел пару недель взаперти, а потом упаковал свои картины и уехал в Лондон, готовиться к выставке.
Я сожалела лишь о том, что Джеф был явно не таким талантливым, как Гектор. Его картины были сплошной посредственностью. И я честно признавалась сама себе, что быть музой гения гораздо приятнее. Но у Джефа были легкий добродушный нрав, состояние и жажда приключений. Он был легким на подъем и любил ввязаться в какую-нибудь авантюру, хотя иногда он заходил слишком далеко, но ему это нравилось. Он привык быть всеобщим любимцем, привык, что ему все сходит с рук, привык, что все, чего нельзя добиться своим обаянием, можно добиться властью и положением. С ним я чувствовала себя защищенной.
Иногда мы уходили в море на несколько дней. Было прекрасно лежать в каюте, чувствовать, как большая яхта легко покачивается на волнах. Слушать, как они тихонько бьются о борта и разбрасывают брызги, в которых отражается мимолетное солнце. Я заметила, что Джеф в такие моменты наливал виски или раскуривал трубку, удобно устраивался напротив и наблюдал за мной, немного прищурив глаза. Эта его привычка была похожа на привычку Гектора.
— Что ты пытаешься увидеть, когда смотришь вот так на меня? ― спросила я однажды.
Я лежала на нагретой солнцем скамейке в саду, Джеф примостился недалеко, он мурлыкал про себя песенку и делал наброски. Его карандаши были всегда наточены, и под рукой всегда были чистые альбомы. Это входило в обязанности управляющего домом. Это было так не похоже на Гектора, на его вечные огрызки карандашей и клочки бумаги.
— Я пытаюсь разгадать тебя. Уже пытался однажды ― не вышло. Может, теперь получится?
— Ну и как? Ты уже близок к успеху?
Джеф пожевал конец карандаша.
— Ты какая-то ненастоящая. Таких не бывает.
— Интересно, что я должна думать после этих слов.
— Что таких, как ты, больше нет. Я искал ― не нашел.
— Долго искал?
— Достаточно. Вот я и пытаюсь разгадать твой секрет. Ты красива не настолько, чтобы с ума можно было сойти. Не настолько остроумна, чтобы попасть под твое обаяние. В тебе нет столько страсти, чтобы можно было забыть обо всем ради плотских утех. Про скромность я вообще молчу… ― Он пожал плечами. ― Не знаю. Ты смогла сделать так, что от нашей дружбы, от нашего братства ничего не осталось. Может, ты злая колдунья? ― спросил он и засмеялся.