— Ты придёшь к нему сама, — сказала «я». — Потому что уже несёшь ключ.
Я попятилась. Но зеркальная гладь позади стала жидкой, и из неё вытянулась чёрная рука, тонкая, как паутина, и коснулась моего лодыжки. Касание было ледяным, и от него по коже побежали острые, игольчатые мурашки.
Я знала: ещё мгновение — и меня утянут.
«Нить, Каэлин!» — крик Наставницы разорвал пространство внутри меня.
Я сжала кулаки и произнесла своё имя вслух. Это было странно — громко, резко, в зале, где даже шёпот звучал как удар. Рука дрогнула, и иллюзии вокруг затрепетали, как разорванная ткань.
Но перед тем как исчезнуть, тень подо мной произнесла тихо, почти ласково:
— Ты уже забыла её имя.
Глава 7 Поворот Лика
От лица Элэстира
В школе становилось всё труднее дышать — не из-за недостатка воздуха, а из-за его густоты. Сама ткань пространства будто начинала чувствовать тревогу, сползая по стенам тенями, которых не должно было быть.
Я шёл вдоль верхнего обхода Южного крыла — с этой высоты открывался обзор на внутренний зал памяти, где проходили последние фазы испытания. Затаившись между колоннами, я наблюдал за ней.
Каэлин стояла у центрального круга, внутри которого пульсировало нечто неуловимое — смесь воспоминания, света и боли. Сама она была сжата, как пружина, готовая либо сорваться в бег, либо выстрелить вглубь истины.
Она дрожала. Незаметно. Только по тонким пальцам, вцепившимся в ткань юбки, я понял: страх. Но не от слабости — от знания. Оттого, что внутри неё слишком много чужого. И слишком мало ясного.
— Она не сломается, — раздался голос рядом. Я обернулся — Хранитель.
Он появился, как всегда, без звука. Его тень была длиннее, чем следовало бы, и шевелилась даже там, где не было ветра.
— Она уже трещит, — ответил я. — Как ледяное зеркало. Один шаг — и всё.
Хранитель повернулся к ней, и даже не глядя, я почувствовал, как от него пошёл холод.
— Она слушает её. Ты это знаешь.
— Да.
— А она — начнёт говорить громче. Когда время придёт.
Мы снова замолчали. Внизу Каэлин вытянула ладонь, и вспышка воспоминания — чужого — скользнула вдоль её плеча. Её дыхание участилось. Она отпрянула — но не убежала. Сделала шаг вперёд.
Я сжал кулак. Внутри поднялась странная смесь — тревога, гордость, боль. И желание уберечь. То, что давно не позволял себе.
— Когда она узнает? — спросил я.
Хранитель не сразу ответил. Его голос прозвучал так, будто прошёл сквозь камень.
— Когда ты перестанешь бояться того, что уже потерял.
Я молчал. Внизу Каэлин подошла к центру круга.
И я понял — у неё уже нет пути назад.
И у меня тоже.
Глава 8
Я отдёрнула ногу, будто сбросила с себя змеиный укус. Лёд на коже растаял, но жжение осталось — глубокое, изнутри. Пол снова стал твёрдым, но я чувствовала, что он всё ещё дышит, пытаясь снова схватить меня.
Зал начал рушиться. Арки трескались, зеркала дрожали, как если бы внутри них кто-то стучал изнутри, отчаянно рвалось наружу. Образы деревни, улиц, лиц — всё рвалось на клочья света и тьмы, будто кто-то безжалостно перематывал мою память назад и вырывал из неё страницы.
Я кричала. Не от страха — от ярости.
— Я — Каэлин! — каждое слово было ударом в пол, в стены, в саму ткань иллюзии.
Голос Наставницы стал громче, словно мы говорили в унисон. «Держи нить! Не отпускай!»
Я протянула руку вперёд и увидела, как из кончиков пальцев вырывается тончайшая, серебристая, как инеевое утро, нить. Она зацепилась за пустое лицо женщины в арке — и то дёрнулось, будто в него вернулась жизнь.
Но я не успела увидеть её черты.
Всё оборвалось. Зал провалился во тьму. Я осталась стоять одна, с разрезанным дыханием, и только сердце всё ещё билось в такт тому миру, которого больше не было.
Я сделала шаг — и вдруг оказалась в глухом коридоре. Тишина обрушилась, плотная, как ткань. Лишь вдалеке тлела синяя лампа. И в её холодном свете стоял он.
Элэстир. Прислонившись к колонне, руки скрещены, плечи расслаблены — но глаза… В них бурлила буря, спрятанная под ровной поверхностью. Он смотрел на меня так, будто видел всё, что произошло там внутри, и ещё что-то, чего я не заметила.
— Ты держалась, — его голос был тихим, но твёрдым. — Дольше, чем я ожидал.
— Ты видел? — слова вырвались сами, острыми, как осколок стекла.
Он не отвёл взгляда.
— Да.
— И не вмешался.
— Если бы вмешался — ты бы не вернулась сама. А значит, в следующий раз тебя забрали бы целиком.
Я сжала кулаки, чтобы не дрожать. Хотела бросить в него обвинение, но заметила, как его ладони были сжаты так сильно, что костяшки побелели. Он держался, чтобы не двинуться ко мне. Чтобы не сорваться.
— Что я… потеряла? — спросила я, чувствуя, как слова давят на горло.
Он долго молчал. Словно взвешивал — сказать правду или оставить в темноте. Потом тихо, почти с сожалением:
— Лицо. И имя. Женщины, которая… когда-то любила тебя.
Его голос дрогнул на слове «любила», и я поняла — он говорил не только обо мне.
Мы стояли в холодном коридоре, каждый со своей потерей, и между нами тянулась та самая невидимая нить, которую я вырвала из иллюзии. Теперь она связывала нас, но не давала покоя.