Я вернулся в жилые коридоры ближе к рассвету. На этот раз дверь была приоткрыта.
Она сидела у окна, обхватив колени, и смотрела на первые полосы света.
— Ты ведь всё это время был там, да? — спросила она, не оборачиваясь.
Я хотел солгать. Но не смог.
— Был.
Она повернулась. В её взгляде не было злости. Только усталое, тёплое принятие.
— Почему?
— Потому что хотел убедиться, что ты всё ещё здесь.
Мы сидели молча, пока солнце не поднялось выше, и мне казалось, что эти несколько минут — важнее всех моих клятв.
Утро в Зале тренировок встречало меня холодом камня и металлическим ароматом наточенных клинков. Песок под ногами был чуть влажным, мягко пружинил и глушил шаги, а стены словно дышали давними битвами — в их тишине жило напряжение, от которого кожа покрывалась мурашками.
Лин уже ждала, устроившись на барьере. Она болтала ногами, пальцы играли с деревянным клинком. Её взгляд был лениво-насмешливым, но в нём читалась настороженность.
— Сегодня ты несёшь на плечах весь Зал, — сказала она, спрыгивая на песок.
— Это плохо? — проверил вес меча в руке.
— Для наставника — опасно, — усмехнулась она. — Давай посмотрим, что у тебя внутри.
Мы сошлись. Первые удары были осторожны, как обмен приветствиями. Лин двигалась резко, но будто играючи, а я читал её шаги, как строки знакомой книги. Песок сыпался с сапог, рисуя карту поединка.
— Ты думаешь о ней, — бросила она между выпадами.
Я не ответил, но, видимо, это и было ответом.
— Каэлин, — уточнила она, перехватив мой клинок. — Ты думаешь, что прячешь это, но твой шаг выдаёт тебя.
— Не выдаёт, — ответил я.
— Выдаёт. И глаза. И то, как ты смотришь, когда думаешь, что никто не видит.
Её клинок сорвался, и я прижал её к барьеру. Лин ухмыльнулась:
— Вот. Вот сейчас ты думаешь не о ней. А жаль.
Я отступил, сжимая рукоять меча.
— Она — сосуд. Это всё.
— А ты — человек, Элэстир. Иногда этого достаточно, чтобы всё перепутать.
Позже, проходя по верхним галереям, я заметил Каэлин внизу, в саду, между фигурных кустов и старых каменных скамеек, сидела Каэлин. Волосы сверкали рыжим в утреннем свете, пепельные пряди ловили блики так, будто упрямо напоминали о чужой тени в её судьбе. На коленях лежала книга, ветер шевелил страницы. Она скользила пальцами по строкам, будто нащупывала путь в тексте.
Я задержался у перил дольше, чем следовало. В груди было странное ощущение — не боль, но нечто, от чего дыхание становилось тише. Ветер тронул страницы её книги, она прижала их ладонью — и в этот момент её взгляд поднялся — мимо меня, но на миг я ощутил, что она знает.
Я не двинулся. Не хотел, чтобы она знала, что я здесь. Ветер донёс запах сухих трав, и рядом с ней села птица. Она не заметила. Её мир был там, в книге.
Шаги Миры за спиной вернули меня в реальность.
— Ты начинаешь напоминать того, кем клялся не становиться, — сказала она.
— И кем же?
— Тем, кто ставит личное выше Памяти.
Я промолчал.
Позже я всё же подошёл к ней. Каэлин подняла взгляд, и солнечная бирюза её глаз стала холоднее.
— Ты наблюдал за мной? — тихо, без упрёка.
— Хотел убедиться, что ты в порядке.
— Здесь кто-то бывает в порядке? — уголок её губ дрогнул.
Мы говорили о пустяках — о книге, о ветре, о птице. Но под тонким льдом слов скользило нечто большее, чем мы оба готовы были признать. В её взгляде я видел своё отражение — и то, что сам прятал от себя.
Глава 10 Между стенами и ветром
Утро началось с запаха свежего хлеба и горячего пара из кухонных печей. На кухне шумели и смеялись ученики: кто-то спорил из-за последнего куска сыра, кто-то пытался стащить яблоко, прижимая его к груди, кто-то дразнил Миру, которая, нахмурившись, старалась не расплескать молоко из кувшина. Я остановилась в дверях, позволяя этому хаосу окутать себя — всё было живым, настоящим, почти обычным. Если бы только можно было забыть, где мы.
— Каэлин! — Лин помахала рукой, едва не уронив ложку. — Иди сюда! Пока всё не слопали.
— Ты будто сама не приложила к этому руку, — заметил Тамир, усмехаясь и скидывая с лица выбившуюся прядь.
Лин фыркнула и с хрустом вгрызлась в яблоко так, что сок брызнул на скатерть.
— Если не я, то кто? Не дам же я вам умереть от скуки.
Сефир поднял глаза от своей таблички и тихо сказал:
— Скука — не худший враг.