— А какой худший? — спросила я, наклоняясь к нему.
Он медленно постучал пальцем по груди.
— То, что живёт внутри.
В этот момент в кухне появился Элэстир. Его шаги узнавались мгновенно — ровные, отмеренные, словно задававшие ритм невидимому маршу. Ученики расступились, но он словно не замечал этого. Его взгляд скользнул по залу и лишь на миг задержался на мне. Этого хватило, чтобы сердце сбилось с ритма.
Дни в Школе текли, словно вязкая река. Уроки сменялись тренировками, тренировки — чтением, чтение — прогулками по садам. Иногда мы смеялись так громко, что казалось, камни треснут от этого звука. Иногда сидели в полной тишине, слушая, как ветер скользит по галереям и шепчет сквозь резные арки.
Однажды вечером Лин увела меня в мастерскую. Там воздух был густой от запаха смолы и свежих стружек. Она сунула мне нож и кусок дерева.
— Режь. Что угодно.
— Я никогда…
— Значит, пора начать. Здесь всё впервые. Привыкай.
Её движения были быстрыми, уверенными, мои — робкими. Я вывела на дереве неровный узор, похожий скорее на трещину.
— Это дорога, — пробормотала я.
Лин склонила голову и всмотрелась.
— И на ней кто-то идёт. Может быть… ты?
Я не ответила, но в груди защемило, будто она дотронулась до чего-то слишком близкого.
Позднее мы сидели у костра во внутреннем дворе. Тамир рассказывал истории о Песках Зеркала. Его голос был низким, глухим, будто гремели камни в глубине земли.
— Говорят, там можно встретить самого себя, — произнёс он, глядя в пламя. — Но отражение не всегда честно. Оно может улыбаться, пока за спиной держит нож.
Лин прыснула со смехом, прерывая мрачность. — А если я встречу себя, я попрошу яблоко. Пусть отдаст, раз уж мы одинаковые.
Мира закатила глаза и заметила, что Тамир утрирует: — Никто не видел этих зеркал, кроме твоих безумных стариков.
— А разве значит, что их не существует? — парировал он.
Сефир молчал, но пальцы его выводили новые знаки на табличке. Я смотрела на огонь и думала, что даже их споры — это жизнь, и именно в них рождалась сила.
Когда костёр догорел, и ученики начали расходиться, я задержалась. Тишина опустилась на двор, густая, будто покрывало. Шорох листвы в саду был единственным звуком. Я почувствовала, что не одна — и обернулась.
Элэстир стоял в тени арки, руки скрещены, взгляд устремлён на меня.
— Ты слушала его слишком внимательно, — сказал он негромко, намекая на истории Тамира.
— Его слова не пугают меня, — возразила я. — Они дают надежду. Даже боль можно пережить.
Он шагнул ближе, и лунный свет очертил его лицо.
— Боль можно пережить, — произнёс он. — Но не всякая память стоит того, чтобы хранить.
— А кто решает? — мой голос дрогнул, но я не отвела взгляд.
Между нами натянулась тонкая, хрупкая нить молчания.
— Ты сама, — сказал он, и в его голосе было что-то странно личное. — Но за это придётся заплатить.
Я сжала руки, чувствуя, как внутри борются страх и упрямство.
— Я не боюсь.
— Ты боишься, — он не отводил взгляда. — Но это не слабость.
Он хотел уйти, но остановился. Его глаза задержались на мне дольше, чем следовало.
— Береги себя, Каэлин, — сказал он тихо. — Потому что не все смогут.
Когда он растворился в темноте, я осталась одна, с пульсом в висках и ощущением, будто внутри зажгли свечу. Его слова были не просто предостережением. В них была забота, спрятанная глубже, чем он хотел показать.
И в груди разлилось тревожное тепло — живое, странное и хрупкое.
Этой ночью сон не пришёл. Я вышла в сад и поднялась на крышу по узкой лестнице. Там, под звёздами, ветер бился о плитку и холодил кожу. Я сидела, обхватив колени, и думала о том, что память — это не только свет, но и тяжесть. Иногда хотелось сбросить её, как ненужный груз.
— Скучное зрелище, — раздался знакомый голос внизу.
Я усмехнулась, не оборачиваясь:
— А тебе не надоело прятаться в тени? Может, выйдешь? Я всё равно знаю, что ты здесь.
Элэстир шагнул из мрака, скрестив руки. Его лицо освещала только бледная луна.
— Ты слишком самоуверенна.
— А ты слишком осторожен. Думаешь, я не замечаю, что ты за мной следишь? — я прищурилась. — Если это часть твоей работы — можно хотя бы не делать вид, что это тайна.
Он задержал дыхание, будто хотел возразить, но слова застряли. Его голос был глухим, в нём сквозила злость:
— Я обязан следить. Это моя обязанность, Каэлин. Не игра.