— Но звучишь ты так, будто сам себе не веришь, — ответила я резко. — Зачем тогда прятаться?
Между нами пробежала искра напряжения. Ветер ударил сильнее, зашумела черепица. Я встала, оказавшись почти на уровне его глаз. Сердце билось часто, а дыхание сбивалось, но я не собиралась отступать.
— Скажи прямо, Элэстир. Ты смотришь на меня потому, что обязан? Или потому, что… не можешь иначе?
Его челюсть напряглась. Он шагнул ближе, и я услышала, как в его дыхании проскользнула глухая злость.
— Ты понятия не имеешь, чего ты просишь, — процедил он.
— Может, ты просто боишься признать? — я вскинула подбородок. — Боишься себя больше, чем Безымянного?
В его глазах вспыхнула буря. Он сжал кулаки так, что костяшки побелели. Я почувствовала, как напряжение висит в воздухе, как тонкая нить, готовая лопнуть.
— Ты ничего не понимаешь, — его голос сорвался, стал резким. — И если будешь дальше лезть туда, куда не просят, можешь потерять больше, чем думаешь.
Слова резанули меня, как холодный нож, но внутри одновременно вспыхнуло упрямство.
— Я уже теряю. Каждый день. Так что не смей говорить мне, чего я могу или не могу.
Он замер, дыхание его было тяжёлым. На миг мне показалось, что он шагнёт ближе, что-то скажет… но вместо этого он резко развернулся и шагнул к лестнице.
— Спускайся. Здесь холодно.
— Команда или забота? — бросила я ему вслед.
Он остановился, но не обернулся. Его голос прозвучал глухо, с оттенком усталости:
— Иногда это одно и то же.
И ушёл.
Я осталась на крыше, сердце колотилось, будто пыталось вырваться наружу. В груди горело — смесь злости, смятения и чего-то ещё, от чего перехватывало дыхание. Ветер хлестал волосы по лицу, но внутри было тепло. И я не знала — от чего именно: от обиды или от странного, недосказанного чувства.
Утро встретило меня мягким светом, пробивающимся сквозь узкие окна спальни. Каменные стены всё ещё хранили ночную прохладу, но в воздухе уже чувствовалась бодрость. Я сидела на постели, обхватив колени, и чувствовала, как внутри ещё пульсируют слова, сказанные Элэстиром ночью. Они не отпускали, будто незримые нити связывали меня с его голосом и дыханием.
В коридоре за дверью слышался топот ног, смех, возня. Школа жила — и это было похоже на рой пчёл: шумно, неугомонно, но упорядоченно. Я накинула плащ и вышла, стараясь придать себе спокойный вид.
В столовой всё было по-старому: Лин размахивала ложкой, разгоняя случайных обидчиков; Тамир сидел, полулёжа на лавке, и пытался рассказать сразу трём ученикам новую историю; Сефир, как всегда, молчал, сосредоточенно чертя на своей табличке.
— Каэлин! — Лин хлопнула ладонью по столу. — Ты где пропадала? Вид у тебя такой, будто ты с крыши свалилась.
— Почти, — пробормотала я, иронично скривив губы.
Тамир прыснул со смехом, подмигнув: — Видимо, крыша у Школы опаснее, чем её подземелья.
Мира нахмурилась, поставив передо мной миску с кашей: — Не стоит гулять ночью одной. Стены тут не всегда молчат.
Я встретилась с её взглядом и кивнула. Её слова были серьёзнее, чем простое замечание — в них сквозило знание.
День тянулся тяжело. Я ловила на себе взгляды: Лин — с любопытством, Мира — с тревогой, Тамир — с лёгкой усмешкой, Сефир —… его взгляд был особенным, пронизывающим. Иногда казалось, что он видит во мне больше, чем остальные.
На занятиях я никак не могла сосредоточиться. Слова наставника превращались в гул, а мои мысли всё время возвращались к ночному разговору. Злость и странное тепло боролись внутри, и ни одно не брало верх.
После обеда Лин снова затащила меня в мастерскую. На этот раз она вытащила несколько глиняных кусков и ткнула один мне в ладонь.
— Лепи. Что угодно.
— Ты решила сделать из меня ремесленника? — спросила я с усмешкой.
— Я решила, что тебе нужно выпустить то, что копится, — ответила она неожиданно серьёзно. — Иначе оно прорвётся само.
Я сжала глину, чувствуя, как она поддаётся, как отзывается на давление пальцев. В голове снова всплыло лицо Элэстира. Я с силой вдавила большой палец в мягкий комок. Лин наблюдала за мной молча, и в её глазах читалось понимание.
Вечером, когда мы сидели у костра, Тамир начал рассказывать новую историю:
— В землях за морем есть пустыня, где растут деревья с чёрными листьями. Говорят, если срежешь одну ветку — услышишь голос того, кого давно потерял. Но голос этот всегда лжёт.
Лин скривилась: — Если бы я услышала голос своей тёти, он бы наверняка приказал мне работать ещё усерднее.