— Конечно. Не беспокойтесь, я сделаю так, что меня никто не увидит.
— Тогда до встречи.
— Спокойной ночи.
Я проводил его до калитки сада, и он растворился в темноте.
Через час мне доложили, что Мюллер, никуда не заходя и ни с кем не встречаясь возвратился к себе домой.
Утром я снова пошел к тюрьме, но теперь уже только для того, чтобы хоть издали показаться Мюллеру. Я полагал, что даже немая связь будет держать его мысли и поведение в необходимом мне направлении.
На третий день он явился в назначенное место, готовый двинуться в путь.
— Итак, если вы помните, — сказал я, как только он сел в машину, — начинать придется с выяснения фамилии врача городской больницы, арестованного в 1935 году за монархическую деятельность. Вокруг этого не следует поднимать шумихи.
Мюллер посмотрел на меня и усмехнулся:
— Я понимаю…
— Постарайтесь отыскать старожила, — тихо говорил я, — швейцара, санитара или даже дворника больницы, и все интересующие нас с вами вопросы выяснить через них. Врач в небольшом городке всем известен и разузнать о нем не так трудно. Если найдутся любопытные, которые заинтересуются целями розыска врача, объясните, что в 1935 году он отбывал наказание в тюрьме Штайн, где вы работали дворником и оказывали ему услуги. Теперь же, прибыв в Пфарверфен проездом, решили встретиться с ним, но, как это часто бывает, из-за давности забыли его фамилию.
Мюллер согласно кивнул головой. Мы ехали мимо большого сада. Сквозь ветви пробивался призрачный свет. Густая трава была в лунных пятнах, в ней то вспыхивали, то гасли огоньки светлячков.
— Если удастся найти врача, — заканчивал я свое напутствие, — расскажите ему о Раевском то же, что слышали от меня, подробно расспросите, что он о нем помнит. Если же врача не окажется в городе, то хотя бы узнайте его фамилию. Это важно для дальнейшего выяснения судьбы Раевского.
Мы подъезжали к вокзалу. Убедившись в том, что Мюллер усвоил задачу, я высадил его возле густого кустарника. Попрощавшись со мной, он вышел из тени.
Ровно через полчаса после нашей, беседы, в глубокую полночь, наблюдая за перроном вокзала, я видел, как Мюллер вошел в вагон поезда, уходящего из Кремса на юго-запад к Пфарверфену. За плечами у Мюллера горбился рюкзак— неотъемлемая принадлежность туриста.
«Счастливого возвращения, старик», — шептал я вслед уходящему поезду.
Хвост поезда растаял в темноте, и мне почему-то стало грустно. Я даже подумал о том, что не стоило водить старика вокруг пальца. Взять и прямо сказать: вот три фамилии, за одной из них скрывается враг, надо разоблачить его, помоги!
Но я не имел на это права, хотя считал старика вполне надежным. Предположение еще не есть полная уверенность. А тайна до поры всегда должна оставаться тайной.
С отъездом Мюллера я снова переживал чувство ответственности за человека, направленного в стан врага с миссией специального назначения. Все ли я продумал, все ли предусмотрел? Может быть, мало убеждал его в соблюдении осторожности, не отработал линию поведения на случай задержания полицией?
И почему-то казалось, что если бы я отправлял его не тогда, а вот сейчас, в эту минуту, то все было бы по-иному, не возникло б причин для столь острого беспокойства.
Но теперь мне оставалось только запасаться терпением.
Позвонив Федчуку из комендатуры и услыхав его голос, я сразу почувствовал, что он хорошо понимал мое состояние и во всем со мной соглашался.
После разговора с Федчуком я бросился в постель и мгновенно уснул. Спал я очень долго и отлично отдохнул.
А на вторые сутки вернулся Мюллер. Будто нарочно, шел он медленной, усталой походкой, постоял около лестницы, задержался в передней и, наконец, затлел в комнату.
Я давно приучил себя к подобным испытаниям нервов и терпеливо ждал, что он скажет.
— Его там нет. Он повешен, — скупо доложил Мюллер.
— Кто? Раевский? — будто не понимая, огорчился я.
— Да этот врач — Брунер Вальтер. Так что полная неудача.
Старик полностью оправдал мои надежды.
— Как мне удалось разузнать, — продолжал он, — их всех взяли сразу — врача и двух учителей. Но Брунер успел принять яд и около месяца пролежал в больнице. Потом был суд, и всех их повесили. Где-то недалеко от Пфарверфена проживает его жена, а в Вене сын Генрих, который совсем недавно женился, выбрав себе невесту не по вкусу матери, поэтому они находятся в ссоре.
Рассказав все это, не переводя дыхания, Мюллер помялся, затем подошел ближе к столу и положил на краешек пачку шиллингов.