Он старался не смотреть, но иногда не выдерживал. Его способность першила в горле, как сдерживаемый до слез кашель, и постепенно превращалась в потребность. Он чувствовал, как она меняла его изнутри, и чем сильнее он сопротивлялся, тем крепче был ее натиск. Но он пытался. Пытался сдерживать себя и не давать болезни разрастаться. Он почесывал эту потребность совсем чуть-чуть… В автобусе однажды он подтолкнул парнишку уступить место старухе. Около дома смягчил спор двух пьянчуг, и они даже чокнулись бутылками вместо драки на кулаках.
В эти моменты он чувствовал, будто впервые в жизни мог хоть что-то контролировать. Будто перестал быть маленьким винтиком в системе, которую не понимал ровным счетом никак. Это одурманивало. Вдохновляло. Делало зуд внутри сильнее и нестерпимее.
Но с каждым вмешательством в животе так же рос холод: магия все-таки не зря называлась болезнью. Она меняла умы и сознание, уничтожала психику и перекраивала личность так, чтобы человек становился ее жертвой и рабом. Маги чрезмерно опасны. И именно поэтому их забирали в клиники с белыми стенами, где уколы и таблетки уничтожали все их стремления и желания. Нет потребностей — нет выбросов магии, как-то так это должно было работать. Не идеальная система, но в качестве сдерживания неминуемых преступлений работала неплохо. Даже в новостях регулярно крутили сюжеты с очередными пойманными магами, где в конце под победную музыку показывали серые автобусы лечебниц и бесцветные лица заболевших. Те репортажи всегда заканчивались коротким словом: «безопасность».
И все же магия входила в жизнь Кайдена, как дурная привычка. Это было похоже на тягу. Каждый раз, когда он видел чужие связи, ему хотелось попробовать еще раз и проверить, насколько они послушны. Сначала он оправдывал себя: мол, он же помогал людям, в этом нет ничего плохого. Но чем чаще он дергал за эти нити, тем труднее ему было остановиться. Он научился чувствовать их под кожей, как пульс. Вечером, перед очередной сменой, он сидел у окна и смотрел на улицу. Прохожие тянули за собой эти едва видимые линии, и каждый шаг их представлялся движением по необъятной паутине. Кайден же будто был пауком. Он мог закрыть глаза — и все равно «слышать», куда они были натянуты.
Попутно с этим слухи о магах все больше и больше наводняли город. Посетители бара куда чаще стали рассказывать один другому что-то в духе:
— Слышал, в соседнем районе нашли магичку? Сидела тихо-тихо, а потом взяла и спалила комнату с собственной сестрой. А три дня назад деда загребли, совсем башкой поехал старый, он вообще голову начальника взорвал, прикинь!
Но Кайден даже не вел ухом. Нет уж. Ничего подобного с ним точно не произойдет. Его способности ведь не такие смертоносные.
Иногда он пробовал дотронуться мысленно до какой-то связи. Чаще — из любопытства. В магазине сделал так, что кассир не стал пересчитывать мелочь сварливого деда и улыбнулся ему, так что тот ушел довольным. На экзамене — чтобы преподаватель не задавал вопросы, на которые Кайден не знал ответ. Даже самые маленькие победы кормили его, и пьянящее чувство контроля все разрасталось.
Конечно, случались и промахи. Иногда все происходило слишком резко. В баре однажды он нечаянно потянул за нить между компанией тех самых завсегдатаев-грузчиков, и драка вспыхнула за секунду. Кайден тогда так испугался, что выбежал на улицу и с полчаса не мог заставить себя вернуться. В такие моменты сознание упрямо возвращало картинку новостей: «Еще один молодой человек с аномалиями…»
Кайден не хотел стать одним из них. Поэтому никому не говорил. Даже лучшему другу — Микки. Особенно Микки…
Тот умел появляться тогда, когда Кайден меньше всего его ждал. Дверь хлопнула, и в квартире запахло дешевыми сигаретами и уличным холодом.
— Ты опять забыл закрыть замок, — заявил он, словно у себя дома.
— Ага, — буркнул Кайден, не оборачиваясь; он сидел над тетрадью, где уже двадцать минут бессмысленно водил ручкой.
— Учишься? — с насмешкой спросил Микки, плюхаясь на стул напротив. — Тебе оно зачем? Все равно потом будешь натирать стаканы до седых волос.
Микки был из тех, кого по первому впечатлению называли «ушлыми». Всегда с прищуром, с кривой усмешкой, с привычкой говорить чуть громче, чем нужно. Казалось, он ничего не воспринимал всерьез — ни работу на складе, где задерживался через день, ни собственную жизнь, которая медленно катилась под откос. Но за этой бравадой в нем было что-то упрямо доброе. Например, Микки мог отдать последнюю купюру какой-нибудь попрошайке, а потом неделю питаться лапшой из пакетиков и водой из-под крана.