— Смотрел новости? — спросил он, щелкнув зажигалкой. — Снова кого-то забрали. Прямо с остановки. Шиза, а? Представь только: вот стоишь себе, ждешь автобус, и тут бац — тебя объявляют больным и под белы рученьки увозят!
Кайден внутренне сжался. Ручка замерла в его руке.
— Мало ли, может, и правда больной был.
— Ага, «больной». — Микки скривился. — Скажи это тем, кто потом орет из окон психушки. Ты ж слышал их хоть раз? Ночью, если в сторону окраины идти.
Кайден слышал. Высокие звуки, тонущие в ветре, похожие на вой. Но он никогда не решался подойти ближе. Казалось, если он приблизится, то неминуемо станет одним из них.
— Так и должно быть, — тихо сказал он, чувствуя, как внутри холодеет. — Они же опасные.
— Опасные? — Микки рассмеялся. — Да половина тех, кто в твоем райончике живет, опаснее. Ты вообще видел своих соседей? Но их же не забирают.
Кайден промолчал. Он знал: спорить с Микки бесполезно, он всегда цеплялся за противоречия и давил на самое непопулярное из них просто чтобы выделиться.
Чуть позже они сидели на кухне, пили чай из разных кружек: Кайден — из треснутой белой, Микки — из жестяной, которую он сам притащил когда-то. За окном шумел город: трамвай со треском сворачивал на поворот, где-то на соседней улице кричала сирена.
— Ты знаешь, — сказал Микки, откинувшись на спинку стула, — я думаю, эти психушки — часть глобального плана. Правительству просто нужны козлы отпущения. Чтобы люди боялись и во всем их слушались.
— Ты ходячая паранойя, Мик, — Кайден попытался усмехнуться. — Твою бы рожу выставлять на сайтах с теориями заговора.
— Да? А ты никогда не замечал, что у тех, кого забирают, часто нет ни родни, ни влиятельных знакомых? Там же первые в списках сплошные сироты, одиночки и нищие. Прям как ты, друг мой. Ну, или как я.
У Кайдена в груди что-то кольнуло.
— Хватит, — выдавил он. — Я не хочу это обсуждать.
— Ладно, — легко согласился Микки и тут же улыбнулся. — Но знай, если тебя когда-нибудь заберут, я продам твой хлам и куплю себе мотоцикл.
Они оба засмеялись, и напряжение чуть отпустило. Но Кайден все равно долго не мог успокоиться. Потому что даже в этот момент он ясно видел: между ними с Микки тоже тянулась нить. Яркая, прочная, со странным синеватым свечением. И чем сильнее Микки говорил — словами или поступками — «я не брошу тебя, друг», тем прочнее она становилась. И Кайден понимал, что именно эту нить он не имел права трогать. Никогда.
Вот только Микки будто чувствовал, что с другом что-то происходит.
— Ты стал странный, — сказал он однажды вечером, когда они сидели на крыше их дома. Там было прохладно, и ветер разносил запахи города: копченой колбасы с соседнего ларька, бензина, мокрого асфальта.
— Странный? — переспросил Кайден, притворяясь равнодушным.
— Ну… раньше у тебя глаза были уставшие. А теперь горят. И смотришь ты так, словно… как насквозь.
Кайден сжал перила. Он понял, что Микки догадался. Не впрямую — но близко.
— Ты просто мнительный.
— Может быть, — пожал плечами Микки. — Но не делай из меня дурака, ладно? Скажи, если что случилось. Я тебя не брошу, зуб даю! Даже несколько.
Они замолчали. И нить, связывающая их с Микки, стала еще ярче.
— Ты видел новые билборды? — спросил Микки спустя время, закуривая. — «Если рядом с вами человек ведет себя странно, сообщите по номеру».
— Да.
— Я вот думаю, — продолжил он, — они хотят, чтобы мы друг друга боялись. Чтобы все стучали.
— А ты бы сдал? — спросил Кайден.
— Если б был уверен, что человек больной? — Микки прищурился. — Не знаю. Наверное, нет. Я же не врач все-таки! А ты?
Кайден вновь смолчал. Могло ли быть так, что за каждым вопросом Микки стояло что-то большее, чем шутки или пустой разговор? Будто нарочно проверял его.
— А, забудь, — хмыкнул в итоге Микки и передернул плечами. — Пойдем, а то еще на самом деле заболеть не хватало.