Внезапное появление старых друзей, да еще признание, что заговорщики — их дети, было для Федора подлинным чудом и знаком небес!
Чаша весов мгновенно опустилась в пользу заговорщиков — более того, зная родителей, Федор мог быть уверен, что дети их никогда, ни под какими пытками не выдадут его и до конца жизни будут ему благодарны. А если еще к власти придет Василий, во что Федор в глубине души почему–то верил, то его будущее и будущее его детей, которых он намеревался иметь с рязанской княжной, будет обеспечено! Кроме того, этим жестом Федор Бельский отдавал старый долг Медведеву и его друзьям….
— Вот что, голубчик, — сказал он гонцу Великой княгини. — Ты ведь понимаешь, что тебя как изменника и заговорщика ждут страшные пытки и ужасная смерть. Но ты родился в рубашке. Я выведу тебя сейчас отсюда и далеко в лесу, за линией охраны, отпущу. Ты доложишь тем, кто тебя послал, что ты все выполнил, как положено. Грамотку же эту я сам по адресу доставлю — вот тебе на то мое княжеское слово! А чтобы ты и твоя семья добрым словом меня век поминали — вот тебе кошель, а в нем пять рублей — этого тебе хватит, чтобы купить маленькую деревушку, построить в ней церковь и молится в ней за наши с тобой грешные души…
Гонец рухнул на колени и поклонился, коснувшись головой пола.
Князь Федор Бельский всегда умел договариваться с людьми…
… Когда в темноте подземелья, едва освещенном огарком свечи, вдруг что–то лязгнуло, заскрипело, и часть стены, сдвинувшись, стала медленно отъезжать в сторону, молодые люди, все разом закричали, вскочили на ноги и ощетинились оружием, готовые отразить любую атаку.
Но когда они услышали родной и знакомый голос Картымазова, они не поверили своим ушам, а когда он, вдруг вынырнув из полной темноты проема, предстал перед ними, реальный, живой и слегка подвыпивший — они не поверили своим глазам.
— Ну что, юные заговорщики, — допрыгались? — как ни в чем не бывало, спросил Картымазов, и, присев на один из сундуков с мнимой казной, отпил глоток из своей походной фляги, наполненной за столом у князя Федора. — Собирайте свое барахлишко, да пошли отсюда, покуда тысяцкий Дубина не спустит на вас по лестнице пару бочонков пороха с зажженными фитилями…
В мерцающем свете свечи было видно, как выражение лиц молодых людей меняется, по мере того, как они начинают осознавать ситуацию.
Но к удивлению Картымазова никто не шелохнулся.
Только Петр подошел, встал на колени перед сундуком, и обнял отца за плечи.
— Я так рад повидать тебя отец! Спасибо, что ты зашел простится с нами.
— Да вы что — рехнулись тут все что ли? — улыбнулся своей неповторимой саркастической улыбкой Картымазов. — Какой «простится»? Я пришел за вами — вот подземный коридор и выход далеко за город. Ну–ка, встали все и за мной. Живо!
— Нет, отец, — мягко сказал Петр и, поцеловав его руку, встал с колен.
Теперь тон его голоса сменился на твердый и жесткий, какого Картымазов никогда не слышал у своего сына. Он стал чем–то похож на его собственный.
— Мы никуда отсюда не пойдем, — отчеканил Петр. — Мы присягали на верность княжичу Василию. Победа или смерть — говорили мы. Победа не состоялась. Значит, остается смерть. Разве не ты сам учил нас: дворянин не нарушает своего слова!?
Картымазов вздохнул, отпил глоток из свой фляги, встал и так же твердо сказал:
— Что ж, я вас понимаю. И одобряю. Да, именно так вас учил я и ваши родители, которые тоже здесь. Что мне им передать, когда я выйду отсюда? Что мне передать твоей матери жене, сыну? — спросил он у Петра.