Вернется она из лесу и обнимет свою любимую внучку. А как стихнет первая радость, так и достанет из торбочки чудесную куколку. Ни у кого такой красавицы не будет, только у Миленки.
Да и кукла эта — вылитая внучка, такая же нежная и красивая. А пока не видит она свою кровиночку, пусть эта игрушка носит ее имя.
Агата снова провела пальцем по шелковистым волосам. Как вышло так, что одной кукле ободрали голову, а другая убереглась? Чудно!
Сочился в мутное оконце неясный лунный свет. В такие ночи особенно ярко светилась серебристая пряжа. Агата покосилась на лавку, где прикорнула юная гостья, утомленная долгим и трудным днем. Рядом с ней темнели комочки черной шерсти. Умаялись, бедные.
Вот только куклы нигде не видать, а ведьме так хочется взглянуть на ее новые волосы. Не засеребрились ли? Ведь от чистого сердца…
Агата на цыпочках подкралась ближе. Присела на широкую лавку и протянула руку. Из-под рядна торчали пластиковые ноги, а головы не видно.
— Ну-ка, — прошептала под нос ведьма и потянула к себе игрушку.
— Нет, — забилась во сне Яна и еще крепче прижала к себе свою драгоценность.
— Хорошо, — кивнула Агата. — В следующий раз посмотрю.
Хоть и тихо сказала, а девочка проснулась. Села на лавке и захлопала сонными глазами.
— Бабушка, это ты? — прошептала она севшим со сна голосом.
— Я это, золотко, — погладила ее по голове старушка. — Не бойся ничего, спи.
— Перепугалась я, — призналась Яна. — Приснилось, что злыдни снова хотят украсть мою куколку.
Она отняла от груди руки и посмотрела на гладкое личико, поймавшее слабый отблеск луны. Агата жадно впилась в свисающие вокруг головы волосы.
— Не блестят, — разочарованно пробормотала она.
— Что ты говоришь? — повернулась к ней Яна.
— Ничего, деточка, — вымученно улыбнулась старушка. — Ложись-ка ты спать. Да и мне пора. Завтра будем думу думать…
Глава 40
Чешуйки пепла кружились и падали на обожженную землю. Пожухли листья осин, опаленные пожаром. С треском догорали на месте домой красноватые уголья. Над землей метался людской вой.
— Что же нам делать? — размазывая слезы по грязному лицу, простонала Авдотья.
— Ни одного дома не осталось, — мрачно процедил Данила, — одни головешки…
— Нет! — раздался испуганный шепот Матрены. — Гляди-ка! Ведьмин дом как стоял, так и стоит…
— Ты бы поостереглась при мне матушку хулить, — потемнел лицом Степан. — На отшибе стоит домишко, вот и не тронуло пожарищем.
— Ишь ты, защитник, — невнятно буркнула себе под нос Матрена, но язык свой придержала. Злой сейчас Степан, а ее сыновей темный морок за собой уволок. Вернутся ли? В краю глаза набухла и задрожала горькая слезинка.
— Не ссорьтесь, соседи, — обнял Степана за плечи Данила. — Беда у нас общая, значит, сообща и решать будем. Чай, лето сейчас теплое, не зима. До осени как раз выправим каждому по избе. Поля, главное, уцелели, без хлеба не останемся, да и животина на луговине от огня убереглась.
— Верно говоришь, — загомонили вокруг селяне. — С соседних деревень, если что, мужики подсобят. Чай, не бросят нас один на один с бедой.
Мало-помалу разбредались люди по пепелищу, пытаясь отыскать хоть что-нибудь, что уцелело в огне. Из груды остывшего пепла доставали покрытые сажей горшки и миски, топоры и серпы, лишившиеся рукояток. Но главное — добраться до просторных погребов, где хранились припасы и припрятанное на черный день добро. Пожары случались в этих местах, хоть и редко, но случались. Рачительный крестьянин знал об этом и что мог, прятал под защитой земляных стен. Будут держаться вместе — не пропадут.
Застыло перед глазами зеркало черной воды, покрылось корочкой гладкого льда. Вроде бы и день на дворе, а давно скрылось за темными тучами солнце, и сгустилась вокруг ползущая из-за горизонта тьма.
Марийка с ненавистью посмотрела на цепь. Будто стала она еще тяжелее. Кончики пальцев коснулись посиневшей кожи. Холодно-то как! Совсем не чует она биения жизни. Стало быть, и сама застыла, как превратившаяся в ледяной камень, озерная гладь?
Почему она совсем не чувствует ног? Пытается двинуть ступнями, а они словно примерзли к почерневшим камням.
Марийка наклонилась вперед и бросила вниз встревоженный взгляд. И замерла от ужаса. Хотела вскрикнуть, но голос застрял в горле, лишь оцарапал сдавленным хрипом.
Ее изящные ступни превратились в уродливые гранитные наросты, намертво приросшие к бугорчатой глыбе. Не нужна больше цепь, чтобы держать ее на месте. Самой ни за что не сдвинуться. Сидит сегодня на берегу живая девушка, а завтра будет каменный истукан.