Агата плотно сцепила зубы. Страшно обернуться. Что, если снова пришла она, ее Дарья? И ведь не сбежишь: грязь на улице и воет холодный северный ветер.
Надо бы хоть печурку растопить, пока не начали ныть застывшие кости. Дров ей Егорушка заготовил — до самой весны хватит, вот только мечтала она встретить весну у себя дома. Неужто не судьба?
С самого утра саднило и поскрипывало больное колено. Уходят силы, словно черпаком из нее вычерпывают жизнь. Да и зачем ей она? Вот если бы хоть глазком довелось увидеть любимую внучку, тогда другое дело.
Агата со вздохом поплелась к углу, где лежали сухие дрова. Уже забыла она о своем страхе, а только вздыхала от навалившегося вдруг одиночества. Тишина-то какая, хоть волком вой.
Потянулась рука за тонкими щепками и застыла. Вспомнила она, что не было вчера дома городской соседки и сверточек Яна передать не смогла. А где же тогда носки? Домой принесла? Так не видать нигде. Задрожало все внутри у Агаты. Не могла же Яна потерять драгоценный подарок. Каждая ниточка на счету, и должна попасть в правильные руки.
Все темнее становилось в доме, и стылой волной обнимал ноги холодный воздух. Не осталось у Агаты сил стряхнуть с себя оцепенение и разжечь огонь. Была бы Яна дома — другое дело. А для себя уже нет сил стараться.
Пальцы ее перебирали прядки пушистой пряжи. Надо было ей себе связать носки, а не стараться для городской фифы. С чего это ей взбрело в голову, что знает она, что делать? Фантазия одна, да и только.
Агата прикрыла глаза и позволила себе одинокую слезинку. Вокруг пальцев вились, поднимаясь все выше, нежные нити. Сквозь сомкнутые веки не видела она, как побежали по всей длине серебристые искорки.
Не знала Агата, что в этот момент где-то на дальнем краю деревни остановилась у ворот машина. Прикрываясь от дождя зонтом, побежала к крыльцу Лариса Сергеевна. Зашелестела примятая ногой бумага. Наклонившись, она подняла лежавший у двери теплый, согревающий озябшие руки сверток.
Глава 42
Сквозь переплетение колючих ветвей виднелись просевшие холмики и выцветшая краска оградок. Придет весна, и покроют металлические прутья свежей голубой краской, но сейчас тихо на кладбище. Лишь шумит в вершинах сосен прохладный октябрьский ветерок.
Агата протянула руку, сорвала покрасневшую ягодку шиповника и сунула ее в рот. Захрустели на зубах косточки.
Где же ее могилка? Отказалась Марина показать, испугалась. А чего бояться? Просто навестит Агата старую знакомую, и всего-то. Побеседовать надобно по душам, пусть расскажет ей все как на духу.
Соврала, конечно, Агата. Нет у нее такой силы, чтобы говорить с мертвыми, но, надеялась, что помогут ей кладбищенские духи — передадут весточку.
Много могилок здесь под ее фамилией. Получается, немало пошло от ее линии потомков. Сильное, видно, ведьминское семя, да только во вред гуляет по земле ее кровь и несет в себе древнее зло. По всему получается, что проклят ее род…
Ну да ничего, сейчас она здесь и сможет все исправить. Хоть и не поповского племени, а грехи отпустить сумеет: и свои, и тех, кто пришел после нее.
На потемневшей от времени латунной табличке было написано: «Веригина Антонина Прокофьевна». Рассказали ей соседи, что похоронила Антонина своего мужа рано, а потом на девичью фамилию вернулась. Так часто делали в ее семье, и Антонина не стала исключением.
— Ну, здравствуй, Веригина Антонина, — усмехнулась ведьма и, расправив подол на тощих коленях, присела на низкую скамеечку. — Давно надо было до тебя дойти, да все некогда было.
По выложенным бетонной плиткой дорожкам пронесся ветерок, подбирая с земли облетевшие листочки шиповника.
— Значит, слышишь, — удовлетворенно кивнула Агата. — Я пришла к тебе сказать, чтобы ты отпустила Марину. Она достаточно уже пострадала. Я была не права, знаю, но и ты не повторяй моей ошибки.
Вздохнули, заволновались растущие вдоль кладбищенской ограды сосны.
— Я еще никогда не приносила даров мертвым, — с сомнением глянула на латунную табличку ведьма. — Но я не знаю, кому передать то, что предназначено для тебя. Я приду в другой день, в полдень. Прими то, что я принесу. Не откажи.
— Бабушка! — настойчиво звенел детский голосок. — Ты совсем меня не слушаешь!
— Слушаю, деточка, — устало кивнула Агата. — Конечно, слушаю.
Глаза ее снова невольно скользнули в сторону куклы, лежащей на столе. Серые прядки волос так и остались тем, чем были, — обыкновенной козьей пряжей. Отчего так?
— Ты снова думаешь! — помахал перед носом обвинительный палец. — Я же вижу, сколько морщин у тебя на лбу.