— Чего стоишь? — раздался позади материнский голос.
— Думаю, — вздохнул Демьян.
— А чего тут думать? — немного встревоженно спросила Матрена. Испугалась неожиданно: вдруг взбрыкнет сын и откажется от навязанной невесты. Вот уж будет ей тогда позору!
Быстрой скороговоркой добавила:
— Все уже давно оговорено, а приданное собрано!
— А все-таки, куда же подевалась Марийка? — не выдержал он и бросил на мать тоскливый взгляд.
— Далась тебе эта девка! — в сердцах воскликнула Матрена. — Уже десятый год пошел, как за другого она вышла, а ты все как телок за ней таскаешься. Постыдился бы. Нет ее и не было. А тебе уже двадцать семь годков. Хорошо хоть Анисья с порога не прогнала, не сказала, что старый. Так ведь и останешься бобылем, Демьян. Не дури!
— Да решено все, решено, — послушно кивнул он крупной головой. — Не волнуйся, матушка. Не переведется на Руси род Молчана. Да и с Макаром поспеши. Беспокоит меня брат. Уж больно блудлив.
— Да и ему невесту уже подыскала, — расплылась в улыбке Матрена. — Пришлось по дальним деревням поспрашивать. Наши-то его знают, не пойдут.
— Вот это дело хорошее! — обрадованно кивнул Демьян. — Все Марушке поспокойнее будет. Он ведь ей прохода не дает. Голос у нее тихий, не может дать отпора.
— А что же Степан? — осторожно спросила мать. Замерло все в душе. Как бы до смертоубийства дело ни дошло. Уж больно любит Степан свою жену.
— Попросил я ее не говорить ничего, — признался Демьян. — Сам хотел решить, Макара припугнуть. Разве мало Степану горя выпало. Зачем его лишний раз тревожить.
— Вот и правильно, сынок, — с облегчением закивала Матрена. — Я и сама с ним поговорю. Не будем выносить сор из избы.
Ее пальцы коснулись прялки. Потемневшее от старости дерево ответило теплом. Марушка застенчиво улыбнулась. Вроде как поздоровались они.
Много прошло времени с тех пор, как заселились они в дом матери Степана. И первое время неуютно ей было в его стенах. А сейчас ничего, привыкла.
Хоть и временное это жилье, а все же годок-другой поживут.
Долгое время стояла в углу материнская прялка и корзины, до верху набитые клубками пряжи. Не решалась Марушка подойти. Не ее ведь хозяйство-то!
А только ведь и носок теплых нет у Степана, неужто мать заругает, если она чутка возьмет?
У себя в деревне Марушка слыла искусной рукодельницей: не чуралась ни прялки, ни спиц. Соскучились уже руки по ласковой нитке в руках. Ей и всего-то надо пару мотков, не больше.
Взгляд ее упал на клок серебристой шерсти, завалившийся за прялку. Марушка с любопытством наклонилась и коснулась тонкими пальцами. По всему телу прошла волна ласкового тепла. Хорошо-то как!
Она сделает из этого клочка тонкую нить. Надо ведь и для маленького связать чулочки. А ниточка станет украшением.
Не прошло и пары дней, как были готовы мужнины носки и крошечные детские обновки. Одиноко ей в пустом доме. Уехал Степан по подмерзшим дорогам навестить ее родителей и забрать то, что не смогли увезти прошлый раз. Зато, как вернется, будет ему подарочек.
В томительном ожидании распахнула она входную дверь и выглянула во двор. Ишь ты, как укрыло все белым! Стало быть, серые осенние дни позади, и свадьбу Демьяна будут играть весело, по свежевыпавшему снежку!
Неизвестно, что заставило ее бросить взгляд в сторону. Может, приметила краем глаза движение темной фигуры или подсказал кто. А только с крыльца хорошо видно, как размашистыми шагами торопится к ее воротам Макар.
Горло захлестнул знакомый привкус отвращения. Кабы был в руках камень, швырнула бы, не раздумывая. Задрожала рука, сжимая в кулаке теплый детский носочек. От ладони жар так и пошел по всему телу — наполнил ее невиданной прежде силой и смелостью. Обычно глаз от смущения от земли поднять не могла, а тут словно глаза у нее открылись.
— Ты зачем пришел? — прошипела она, не позволяя ему первым открыть рот. — Мало тебя мужики били? Еще захотел?
Макар аж оторопел от неожиданности. Привык уже к залитым краской смущения щекам, да испуганному взгляду. Нравилось ему сюда ходить, оттого что чувствовал он власть над беззащитной птичкой. Казалось, что как наберется он смелости и откроет калитку во двор, она так и останется стоять на крыльце, трепеща от страха. Подходи и голыми руками ее бери. И пикнуть не посмеет.
— Ты чего это, соседка, такая сердитая нынче? — осклабился он в нагловатой усмешке. — Али не рада видеть меня? А я ведь к тебе по делу. Степан твой, видно, в сугробе придорожном застрял. А ты одна день-деньской сидишь. Грех не приголубить одинокого молодца!