Зарывшись по самую макушку в сено, лежала на санях старенькая Авдотья. Надрываясь, кашляла и била себя по груди.
— Вернулся-таки! — вместо приветствия, буркнул Семен.
— А то! — улыбчиво приосанился Степан. — А вы куда путь держите?
— Да вот бабушку свою к знахарке везу, — вздохнул старик. — Расхворалась, сил нет.
— Ты чего же это, бабулечка? — участливо склонился над ней Степан. — А я тебе гостинцев везу.
— Потом гостинцы, — прохрипела Авдотья.
— А жена там моя как? — не удержался от вопроса Степан.
— Худо дело, — нахмурился Семен. — Ходят слухи, что спуталась она с Макаром. На всю деревню оскандалилась. Ох и паскудник, этот Макар. Ни девкам, ни молодицам проходу не дает.
— Врешь! — побелел Степан. — Быть того не может!
— А ты домой поезжай, да разузнай, что да как, — пожал плечами Семен. — Это Авдотья моя на хвосте слушок принесла. Что на самом деле было, мне не ведомо.
— Ох, узнаю, дедушка! — скрежетнул он зубами, хватая за узду не успевшую отдохнуть кобылу. — Еще вечер не наступит, как все расскажет мне моя разлюбезная жена!
— Ты поосторожнее там, — обеспокоенно заглянул в его лицо Семен. — На сносях ведь она.
Однако Степан уже не слушал напутственных слов. Стиснув зубы, он тянул за собой лошадь, готовый и сам впрячься в телегу, лишь бы поскорее добраться до опозоренного дома.
Ее пальцы с любопытством копались в корзине с пряжей. Один за другим выкладывала она серые и черные мотки. Но жаждала найти другое. Неужто нет и клубочка серебристой пряжи, прикосновение к которому дарит лучистое тепло?
Так хочется ей связать варежки мужу и вплести туда серебристую нить. Иной раз чернело от тревоги сердечко, но тогда брала Марушка в руки крошечные носочки, что связала для сына. И вот чудо-то, боль и томление в груди тотчас же отступали. Она знала, что все будет хорошо. Поэтому и прислушивалась, не скрипит ли за порогом снег?
Но все случилось иначе. Не шаги услышала она, а резкий окрик. Степан! Встревоженной птицей встрепенулась. Отчего же так сердит его голос? Разве не рад он возвращению домой?
Сжимая в ладони вязанный носочек, кинулась Марушка к потемневшей от сырости двери. Потянула на себя, но куда там. Разбухла, и не поддается тонким, слабым пальцам.
Он толкнул ее со своей стороны и возник на пороге — высокий, в ореоле солнечного морозного дня.
— Степан! — всхлипнула она и кинулась ему на грудь.
— Погоди-ка, — глухо сказал он, отстраняя ее от груди. — Спросить кое-чего у тебя хочу.
Марушка захлопала ресницами. Задрожали от обиды губы. Что это с ним? Неужто и впрямь не рад?
— Скажи-ка мне, ненаглядная моя жена, — едва разжимая зубы, спросил Степан, — хаживал ли к тебе Макар, брат Демьяна, покамест был я в отъезде?
Опустилась ее голова, и залились жаром щеки. Все-таки потекли по деревеньке грязные слухи. Любят люди посплетничать, дай-то только полсловечка на зубок, так целую паутину из небылиц сплетут.
— Кто сказал тебе про меня бранное слово? — тихо, не поднимая глаз, спросила она. — Уж не сам ли Макар?
— Кабы Макар сказал, так сразу бы без зубов остался, — пробормотал Степан. — Я тебя сначала спросить хочу. Было?
— Давно ходил паскудник, — кивнула она. — Только знала я, что сцепитесь, поэтому не говорила. Ты его топором, а сам в острог. А мы с маленьким как же?
— Ходил, значит! — заливаясь багровой краской гнева, задрожало его лицо.
— Ходил, — подняла она на него смелые глаза, — да только дальше плетня не было ему шага. Значит, и не о чем биться. Прежде чем к Макару бежать, обо мне подумай и сыне.
Слова ее с трудом пробивались через глухую стену, которой он запечатал свои уши.
Марушка протянула ему носочек, что комкала в руке, и вложила в его ладонь, прикрыв сверху своей.
Потекло в ладонь согревающее душу тепло, и лицо Степана внезапно прояснилось. Спала с глаз пелена сомнений. Он посмотрел на жену, словно в первый раз увидел, и крепко прижал к груди. Не осталось в сердце больше гнева, одна лишь нежность.
Глава 14
Сияющим ручейком утекали драгоценные минуты, а он все смотрел на ее лицо, белеющее в полумраке. Скоро станет светлее — уже выползает из-за горизонта огромный лунный шар. Нет от него тепла, так хоть разгонит своими лучами темноту, притаившуюся промеж камней.
Матвей вздохнул и перевернул крошечный стеклянный сосуд. Осталось всего три поворота, и придется будить. А так жалко! Видно, что умоталась, покамест бродила по каменистым дорогам. Бедняжка! Он поправил русоволосую голову, прикорнувшую на коленях.