— Молчат чегой-то, — обернулась она к столпившимся позади соседям.
— Еще стучи, — пробасила Матрена. — Может, спит до обеда и в ус не дует.
Авдотья стукнула еще разок для верности и толкнула внутрь тяжелую дверь.
— Марийка! — сунула она голову в прохладную глубину.
Тишина.
— Нет, не спят, — мотнула головой старушка. — Пусто в избе.
— А скотина что? — пригладила платок Матрена. — Ну-ка, Демьян, поди, глянь.
Плечистый парень послушно кивнул и прошел по заросшему сорняком огороду. Распахнул дверь сарайчика и втянул мертвый, отдающий запахом перьев воздух.
— И тут пусто! — развел он руками.
— Неужто Матвей вернулся? — еще раз заглянула в избу Авдотья. Только сейчас приметила, что ни горшков нет на полках, ни рушника на лавке.
— Матвей? — удивленно переспросила Матрена.
— Ну да, — кивнула старушка. — Покамест люди на покосе были, он, видно, семью-то с собой и увел.
— Чудно, — неуверенно пожала плечами Матрена и кинула косой взгляд на сына.
Демьян густо покраснел и с силой захлопнул дверь.
По дороге шагал крепкий парень. Был он не самого высокого роста, зато жилист и ловок телом. Не шел, а скользил по запыленному тракту, не позволяя себе ни единого лишнего движения. Все у него было к месту: и руки, и ноги.
Был чем-то похож он на степного волка, что стелется по земле, прячась в зарослях желтоглазого донника. Такой же недоверчивый и молчаливый.
А купцам от этого ни жарко, ни холодно. Вызвался проводником, вот и шагай себе. Не для разговоров нанимали, для работы.
Задержались в этот раз на целый месяц. Развезло дороги проливными дождями, а потом вышли на охоту разбойничьи ватаги. Кабы не Матвей, который за версту чуял беду, ушли бы телеги с медом в чужие руки. Повезло им с проводником. Одна только беда — уходить собрался Матвей, как доведет караван до переправы.
С телеги соскочил чернобровый купец по имени Яков и догнал шагающего впереди человека. Стараясь не отставать, он обеспокоенно спросил:
— Долго еще до переправы? А то вечереет скоро, хотелось бы до ночи на ту сторону уйти.
Матвей приложил ко лбу козырек ладони и внимательно присмотрелся к чернеющим впереди точкам.
— Не больше десяти верст, — коротко ответил он. — Успеем.
— А ты чего? — заискивающе заглянул в его лицо Яков. — Может, с нами?
— Нет, — мотнул головой проводник. — Уже больше года дома не был. Заждались.
— А опосля? — заинтересованно спросил купец. — Снова на переправу? Караван ждать?
— Не, — сунул он в рот сухарик. — Натоптался вдоволь. Дома жена меня ждет, Марийка, и дочки. Одна на хозяйстве бьется. Не дело это.
— Так ведь мы и деньгу хорошую платим, — продолжал уговаривать Яков. — Где ты еще столько заработаешь?
— Ничего, — сдержанно улыбнулся Матвей. — С голоду, чай, не помрем.
— Значит, намертво решил? — разочарованно вздохнул Яков.
— Да, — коротко кивнул проводник. — Кину клич по деревне, может, кто другой согласится.
— Эх! — махнул рукой Яков. — Зачем нам другой? Стоит только свистнуть, и десяток прибежит. Нам нужен ты.
Матвей пожал плечами, но ничего не ответил. Он и так уже слишком много сказал. Неужто не понимает купец, почему так торопливо бегут его ноги? Кабы не уговор, бросил бы он все и напрямки, через ковыльные степи побежал бы к зеленеющим на востоке дубравам. Туда, где давно уже ждет не дождется его милая жена…
Давно уже болела спина, и ныли от бесконечной работы с пряжей пальцы. Понимала Агата, что губит себя за прялкой, однако настырно сидела взаперти, не слушая жалобного блеяния Белянки.
Медленно текли в голове тягучие мысли: «Ишь ты, нос не кажет! Решила наказать мать? Обиды свои нянчит? Или, может, вернулся домой непутевый зятек, и все сразу забыли про старую Агату?»
Последняя мысль ошпарила ее не хуже жгучей крапивы. Полыхнула в груди ненависть к нелюбимому зятю. Это он украл Марийку из ее рук и стал заступой от нападок матери и соседей. Она-то хотела, чтобы вышла ее дочь за Демьяна. Хоть глуповат парень, зато силен и никогда не отказывал Агате в помощи. Видно, старался понравиться вдовствующей матери, чтобы отдала за него свою ненаглядную дочь.
Она бы и отдала, кабы не сбежала та с Матвейкой-конюхом. Нашла себе в пару бессребреника. Так и не смогла простить Агата самовольства дочери — щедро обливала гневом обоих, несмотря на то, что оказался Матвей работящим парнем и заботливым мужем.
Слишком уж много гнуса танцевало в душе у Агаты. Нужны ей были те, на кого можно выплеснуть копившуюся в сердце злобу. Да так, чтобы не огрызнулись в ответ.