Железобетонное молчание.
Стены давили. Как пружина в мышеловке, которую серая задела хвостом. Еще немного, и стальная дуга перебьет зверьку хребет, заставляя медленно, в муках подыхать перед куском приманки. Он ясно представил черные бусинки глазок, постепенно затуманивающиеся пленкой.
Самое легкое решение — сразу пойти на дно. Ведь его карта бита. Ни одного козыря, еще пара ходов и все, игра окончена. Нити обрезаны, и он болтается на одной веревочке, как чучело, подвешенное на потеху воронам.
Или нет?
Он вышел на улицу — человек по имени Илья Нефедов в теле человека без имени и прошлого. Надо действовать. Просто он имел привычку всегда доводить все до конца. Даже проигрышную партию.
19
Выражение лица у гражданина Кравчука было гадливое. Именно гадливое, словно он всюду видел перед собой кучку собачьих экскрементов, а поделать с этим ничего не мог. Они сели в просторный внедорожник директора фабрики, уткнувшийся хромированным рылом в скучный бетонный забор. Илья передал мужчине бумаги и инструкции «шефа». Кравчук слушал, надувшись, как пузырь, но кивал и согласно сипел в такт. Похоже, финансовые вопросы были улажены заранее. Выдав информацию, Илья заторопился прочь из пластикового благовония машины.
— Секундочку.
— Да?
Они затравленно уставились друг на друга.
— Это конечно не мое дело, — заискивающе начал мужичок, — но…
И замер, подыскивая подходящее слово. Глазки, спрятанные на жирном красном лице, дико метались по сторонам.
— Мне, собственно, хотелось бы узнать, для чего нужны площади двух цехов и…
Он осекся, побледнел, что-то высмотрев в глазах Ильи.
— Простите, не следовало. Простите.
— Ничего, — успокоил Илья.
Он демонстративно хлопнул дверью и пошел прочь. Эх, если бы гражданин Кравчук догадался, что ему тоже ничего неизвестно, вот было бы занятно. Но гражданину Кравчуку было невдомек, даже мысли такой не допускалось, потому что к нему явился подтянутый человек в черном, с глазами и повадками убийцы. Такие товарищи не шутят, лучше с ними лясы не точить, четко и быстро выполнять требуемое, получать маржу и держать рот на замке. Вот что, скорее всего, думал гражданин Кравчук, выруливая своим бульдозером с парковки.
Странное дело, отметил Илья. Между ними даже не завязалось самой тонкой ниточки шапочного знакомства. Значит, его лицо настолько нейтрально, что легко растворится в толпе. Сольется с тысячами других людей. Значит от него, как от стенки, отскакивает любая эмоция. Его даже ненавидеть не смогут. Какой смысл ненавидеть кусок бетона?
Илью ошпарило.
Он — идеальный солдат, не оставляющий следов. Человек, который не завязывает связей.
Зеро.
Он шел по улице и вглядывался в лица прохожих, намеренно искал их глаза, жадно пытался поймать хоть какой-то отклик, но все смотрели как бы сквозь него. Он встал на пути у старушки, но та попросту обошла его. Как фонарный столб.
И тут в голове комканой бумагой зашелестело:
— Жалкие, тупые муравьи…
— Стадо скотов…
— Хаотичная, копошащаяся в грязи куча насекомых…
Стадо? Муравьи? Люди, конечно, не пушистые котята, но раньше он так не думал. Или… грудь сладко сжало, расплескивая от сердца по сосудам что-то жгучее, горячую возбуждающую волну, от которой потемнело в глазах, и появилось странное, сумасшедшее желание, почти нестерпимое вожделение, словно у монаха, попавшего в бордель. По улицам бродили фигурки, полагающее, что обладают разумом и свободной волей. Они живут своей трехмерной жизнью в ограниченной системе координат, неспособные изменить правила игры, как фигуры на шахматной доске. Вот пешка, вот ладья… и даже ферзь не сможет убежать за границы доски. Все они несчастны. Одурачены иллюзиями современности. Их нужно спасти. Дать им лекарство.
Слова гремели в черепной коробке, как речевки из мегафона на митинге, и от каждого произнесенного слова становилось тесно в горле, на языке вязко сохла слюна, а в глазах темнело.
Спасти!
И он чуть не столкнулся с пьяным парнем в шапке Санта-Клауса, прижавшим к груди пакет дешевого вина. Парень вильнул, словно истребитель в пике, и побрел по своим делам.
Лекарство!
И его обогнали мужчина с женой, громко изрыгающие друг на друга оскорбления, а между ними дерганой марионеткой болтался ребенок. Мальчик; его щеки влажно блестели от слез.
Контроль! Управление! Власть!
Двое мужиков обсуждали вчерашние подвиги, не стесняясь в выражениях. Смех, похожий на ослиное ржание, ввинчивался в уши. Он почти побежал, так стало невыносимо больно. Звуки буравили уши, как сверла дрели.