Павел покраснел.
— Юношеская придурь.
— Обычное дело, — согласился Илья. — Эта медсестра уже была в разводе, и откуда ж тебе было знать, что на руках у нее уже есть дочь, которую зовут Настя, и было ей тогда лет пять. Да?
Настя растерянно осмотрелась по сторонам, словно ее в чем-то подозревают.
— Я не знаю… Мама ничего такого не говорила мне.
— Конечно же, нет. У медсестры в день бывают десятки пациентов — дети, пенсионеры, инвалиды. Студенты и школьники. Наивный больной Паша был лишь тонкой ниточкой в этом огромном пучке. Но как бы ни была тонка ниточка, она сохраняется, если ты хранишь в памяти человека, с которым связан.
— Послушай, что все это значит? — взвился худой парнишка. Это был влившийся в братство Восхождения паренек, который взял себе номер 991. — К чему ты затеял это?
— Твой отец, — сказал Илья, — очень тебя любит.
Глаза 991 сузились до двух щелочек, а лицо побледнело. Бескровными губами он прошипел:
— Даже не смей. Слышишь, ты, больной ублюдок! Ты — долбанный глюк, плод моего воображения, проваливай из этого сна!
— Он любит тебя настолько, что охотно поменялся бы местами с мамой, но на все воля Божья, а мы ничего не можем с этим поделать.
— Заткнись!
— Он не любил никого, кроме твоей мамы. Он и сейчас ее любит, стоя на коленях у иконостаса, он просит Бога только об одном. Чтобы его сын…
— Заткнись, заткнись, заткнись! — заорал 991. — Я ненавижу его, ненавижу! Он должен был спасти ее!
Нить, соединявшая его с Ильей, задергалась, как линия пульса на кардиомониторе. 991 зарыдал. Слезы сочились из него, как сок из перезрелого, уже подгнивающего плода.
— Подождите-ка, — встрял Козлов, — о ком речь?
— Церковь Богородицы у Елисейского кладбища.
— Отец Афанасий? Он лучший священник, каких я знаю. Я у него постоянно исповедуюсь, и служит он хорошо, и говорит проникновенно. Так ты, выходит, его сын?
Раскрасневшийся 991 тер глаза, злобно поглядывая то на депутата, то на Илью:
— Ну и что? Мне какое до вас всех дело?
Он дернулся, всклокоченный, разгневанный, со сжатыми зубами.
— Пошли вы все! Катитесь все к чертям собачьим! — он попытался разорвать нить, но та была крепка.
— От людей не убежишь, Костя.
991 удивленно уставился на Илью.
— Откуда ты знаешь? Я никогда не говорил тебе своего имени.
— Разве ты до сих пор не понял, что от людей не спрячешься, даже за самый толстый слой брони? Ты думаешь, что живешь на необитаемом острове? Все мы — песчинки на этом пляже, и волны перекатывают нас по прихоти случая.
— Я не понимаю, — 991, он же Костя, болезненно хмурился, как маленький ребенок, которого потчуют гадким, горьким лекарством.
— Вспоминай второй курс, свой курсовой проект.
Костя в замешательстве почесал затылок.
— Методика интервью… общение с респондентами или что-то такое. Зачем тебе это?
— Ты взял интервью у нескольких людей. Среди них были не только твои друзья, но и случайные люди с улицы. Вспоминай.
Костя сделал мучительное лицо.
— Ты стоял на улице в компании оператора и обращался к каждому, кто проходил мимо. Большинство не обращали на тебя внимания. Люди проявляют удивительное равнодушие ко всему, что не касается их напрямую. Но пара-тройка человек все же остановились.
— Да, — наконец подтвердил парень. — Девушка, какой-то мужичок.
— И старушка, лет семидесяти.
— Точно.
— Ты задал ей три вопроса, которые заложил в свой курсовой проект. Три простых вопроса, ты их прекрасно помнишь, не правда ли?
— Да, — тихо сказал Костя.
— И на третьем вопросе, что произошло на третьем вопросе?
Костя стоял ни живой, ни мертвый. Со стиснутыми в кулаки ладонями. С зажмуренными глазами, на его щеках уже подсыхала влага.
— Ей стало плохо, и я побежал в аптеку, пока друг усаживал ее на скамейку. Я принес лекарство, мы немного посидели, чтобы убедиться, что ей стало лучше. Потом мы проводили ее до автобуса.
— Ничто не так не сближает людей, как боль.
— Наверно.
— Ты не отразил в курсовой ее ответы на вопросы.
— Я… Господи, как ты это делаешь?