— Так вот какого ты мнения обо мне? — её пальцы непроизвольно вцепились в сиденье. — Ты правда думаешь, что я способна на измену?
Она буквально физически ощущала, как обида подкатывает к горлу, горячая и плотная. За все годы отношений она ни разу не давала повода для ревности! А сегодня - просто разговор с парнем...
— Я работаю, чтобы ты ни в чём не нуждалась! - Филипп повысил голос, и его слова эхом отдались в замкнутом пространстве салона. — Чтобы ты бросила это дурацкое занятие с подружками! И как ты мне отплачиваешь?
Люба сглотнула ком в горле, стараясь говорить ровно:
— Не смей так говорить. Если бы не наши украшения, ты бы не выкупил акции у брата. Я ничего не сделала!
Его пальцы вдруг впились в её запястье с такой силой, что побелели костяшки.
— Пока ничего не сделала, - его шёпот был страшнее крика. — Я видел, как ты на него смотрела. На меня ты так никогда не смотришь.
Боль от сжатия смешалась с душевной мукой - что было невыносимее?
- Отпусти! - она рванула руку, одновременно хватая за ручку двери. Больше ни секунды в этом проклятом салоне!
- Жаль, что потратил время на такую недалёкую, - его слова падали как удары. - Сидела бы с мамой, как нормальная женщина. Встречала мужа, а не шлялась по барам, играя в бизнес-леди!—
Если бы эти слова прозвучали раньше, они бы не отмечали сегодня четвертую годовщину. Люба вышла из машины, ощущая, как каждый шаг отдаётся острой болью в груди — будто сердце разорвали на части. Она не удостоила его последних слов даже взглядом. По щекам текли солёные ручьи, смешиваясь с дождём, но разбитое выражение лица выдавало всё: губы дрожали, ресницы слиплись от слёз, а пальцы судорожно сжимали мокрый рукав. Ноги сами несли её туда, где ждали без осуждения — туда, где оставался шанс согреть замёрзшую душу.
Дождь усилился, тёплые капли скрывали слёзы, но не могли смыть следы душевной бури. Подъезд встретил её знакомым запахом лака и сырости. Четыре этажа вверх — и звонок в дверь, звучавший слишком громко в тишине. Никто не ответил. Она сползла по стене на пол, обхватив колени дрожащими руками. Время растянулось в мучительном ожидании, пока снизу не донёсся смех — звонкий, беззаботный, словно вызов её отчаянию.
— Дорогая, что с тобой?! — Ирина первой бросилась к ней, едва заметив силуэт у двери.
— Вы поругались? — Лена присела рядом, осторожно касаясь её плеча.
Люба вжалась в их объятия, как утопающий хватается за спасательный круг. Её тело сотрясали рыдания — глухие, надрывные, копившиеся все месяцы ложного благополучия. Пальцы впились в ткани их одежды, словно боясь, что они растворятся, как мираж.
В квартире Лена молча протянула мягкий халат, а Ирина, стиснув зубы, провела ладонью по её мокрым волосам:
— Иди в душ. Согрейся.
Струи воды смывали макияж, но не могли очистить память от едких фраз. Выйдя, Люба замерла на пороге: на столе дымился чай, а подруги сидели, словно грозный совет, готовый к войне.
— Рассказывай, — Ирина положила перед собой нож для масла, будто это клинок.
История вырывалась обрывисто, с паузами на предательские всхлипы. Когда Лена резко вскочила, заметив синяк на запястье, Люба инстинктивно прикрыла его рукавом:
— Это... я об дверь...
— Дверь? — Лена с силой ткнула пальцем в воздух, глаза сверкали яростью. — У этой двери нет яиц, и точно не будет!
Ирина мягко сжала её колено, но в этом жесте читалась стальная решимость:
— Утро вечера мудренее. Но эта дверь... — Она обменялась с Леной взглядом, полным немых обещаний.
Ночь они провели втроём, как в студенчестве. Люба засыпала под шепот подруг, клявшихся разобраться. А за окном дождь стучал по подоконнику, как барабанная дробь перед битвой. Наконец-то девушки уснули.
"— Отец, не делай этого! — её собственный крик эхом отдался в памяти. Сквозь пелену слёз она видела, как отец, с лицом, искажённым яростью, замахивался ремнём. Кожаный пояс свистел в воздухе, как змея, готовясь впиться в спину молодого парня, который стоял на коленях, сжавшись в комок. Люба бросилась между ними, но грубый толчок отца швырнул её на пол. Ладони пронзила жгучая боль.
— Ты не выйдешь за него! — рёв отца сотрясал стены. Его глаза, обычно тёплые, теперь пылали ненавистью, а жилы на шее надулись, как канаты.
— Мама, пожалуйста, останови отца!— Люба повернулась к матери, вбежавшей в зал. В её голосе звучала мольба, смешанная с отчаянием. Но женщина лишь покачала головой, её руки, всегда такие нежные, теперь холодно сомкнулись на плечах дочери.