— Я хочу посмотреть все это.
— Зачем?
— Я не обязан давать тебе объяснения.
— Хорошо, — пробормотала я.
И принялась показывать ему комнаты одну за другой: желудок сжимался от страха, но я вела себя с напускной невозмутимостью и старалась скрыть от него дрожание пальцев, когда бралась за ручку двери или включала свет. Письма Бейгбедера лежали в шкафу в моей спальне, под нижним бельем, и у меня начинали трястись колени при мысли, что Игнасио решит выдвинуть ящик и обнаружит их. Когда мы вошли в спальню, я с замирающим сердцем следила, как он неторопливо обходит комнату, осматривая все вокруг. Он с притворным интересом полистал роман, лежавший на прикроватной тумбочке, и вернул его на место, потом провел кончиками пальцев по краю кровати, взял щетку с туалетного столика и выглянул на балкон. Я очень надеялась, что на этом осмотр спальни будет закончен, но мои надежды не оправдались. Игнасио взялся за то, чего я больше всего боялась, — открыл отделение шкафа, где висела верхняя одежда, коснулся рукава одного жакета, пояса другого и притворил дверцу. Затем открыл второе отделение, и у меня перехватило дыхание. Его взгляд остановился на ящиках. Он выдвинул верхний, в котором лежали платки, приподнял их один за другим и задвинул ящик. Затем заглянул в следующий, с чулками. Я сглотнула слюну. Когда его пальцы коснулись третьего ящика, я почувствовала, что пол уходит у меня из-под ног. Там, под шелковыми комбинациями, лежали письма, подробнейшим образом рассказывавшие от первого лица об обстоятельствах громкой министерской отставки, которую обсуждали по всей Испании.
— Мне кажется, ты заходишь слишком далеко, Игнасио, — с трудом выдавила я.
Он задержал пальцы на ручке ящика, словно обдумывая, как поступить. Меня бросило в жар, потом в холод, во рту пересохло, и в голове пронеслось, что это конец.
— Что ж, пойдем дальше, — бросил Игнасио, закрыл дверцу шкафа, и я едва сдержалась, чтобы не вздохнуть с облегчением и не расплакаться.
Я, как могла, взяла себя в руки и без особого энтузиазма продолжила знакомить его со своим жилищем. Он осмотрел ванную и обеденный стол, кладовку, где я хранила продукты, и раковину, в которой мои помощницы стирали одежду. Дальше этого он не пошел — не знаю почему: из уважения ко мне, из деликатности или такие границы устанавливали его должностные инструкции. Мы молча вернулись в зал, и я благодарила Бога за то, что осмотр моей квартиры не перерос в тщательный обыск.
Игнасио уселся на прежнее место, и я устроилась напротив.
— Ну что, все в порядке?
— Нет, — резко ответил он. — Ничего не в порядке.
Я зажмурилась и вновь открыла глаза.
— Что не так?
— Все не так. Все не так, как должно быть.
Внезапно в моем сознании забрезжила догадка.
— А что ты собирался обнаружить, Игнасио? Что такое ты пытался здесь найти и не нашел?
Он молчал.
— Ты думал, что все это ширма, верно?
Игнасио вновь проигнорировал мой вопрос и направил разговор в другое русло, снова перехватив инициативу.
— Мне прекрасно известно, кто тебе обеспечил все эти декорации.
— Какие декорации? — спросила я.
— Декорации, чтобы разыгрывать этот спектакль с ателье.
— Это никакой не спектакль. Я работаю здесь по-настоящему. Больше десяти часов в день, семь дней в неделю.
— Сильно сомневаюсь, — скептически произнес Игнасио.
Я подошла к нему и, сев рядом, на подлокотник кресла, взяла его за руку. Он не отстранился, но и не взглянул на меня. Я медленно провела его пальцами по своим ладоням, чтобы он почувствовал каждый миллиметр моей кожи. Мне хотелось продемонстрировать ему доказательства своего ежедневного труда — мозоли и загрубевшие участки, появившиеся на моих руках от ножниц, иголок и наперстков за долгие годы работы. Я заметила, что мои прикосновения его волнуют.
— Видишь, Игнасио, эти руки привыкли трудиться. Я представляю, что ты вообразил обо мне и о моей жизни, но хочу, чтобы ты знал: я зарабатываю своими руками, меня никто не содержит. Мне очень жаль, что я заставила тебя страдать, ты не представляешь, как меня это огорчает. Я нехорошо поступила с тобой, но все это уже в прошлом и вернуться назад невозможно; ты ничего не исправишь, вмешиваясь в мою жизнь и ища в ней несуществующих призраков.
Я перестала водить его пальцами по своей ладони, но все еще держала его руку. Сначала она была ледяной, но постепенно начала согреваться.
— Хочешь знать, что было со мной после нашего расставания? — тихо спросила я.
Он молча кивнул, по-прежнему не глядя на меня.