— Бейгбедера уже нет, но мне могут помочь и другие люди. У моих клиенток влиятельные мужья и любовники, и многих из них я хорошо знаю лично. Так что в случае необходимости я могу моментально получить дипломатическое убежище в нескольких иностранных посольствах, начиная с немецкого, из которого держат на коротком поводке вашего собственного министра. Мне не составит труда все уладить одним телефонным звонком. А вот у кого скорее всего возникнут проблемы, так это у тебя, если ты продолжишь совать нос не в свои дела.
Мне никогда в жизни не приходилось лгать с такой дерзостью, но, возможно, именно невероятность лжи помогла говорить столь надменно и самоуверенно. Не знаю, поверил ли мне Игнасио. Вероятно, да: ведь все мои слова звучали так же неправдоподобно, как история моей жизни, но я — его бывшая невеста, а теперь гражданка Марокко — стояла перед ним живым доказательством того, что даже самое, казалось бы, невероятное может однажды оказаться реальностью.
— Это мы еще посмотрим, — процедил Игнасио сквозь зубы.
Он отошел от меня и снова уселся в кресло.
— Ты мне не нравишься таким, каким стал, Игнасио, — прошептала я.
Он горько усмехнулся.
— А кто ты такая, чтобы судить меня? Считаешь себя выше других, потому что переждала войну в Африке, а теперь вернулась, изображая важную персону? Считаешь себя лучше меня, потому что принимаешь в своем доме министров-предателей и получаешь в подарок конфеты, когда все сейчас даже черный хлеб и чечевицу покупают по карточкам?
— Я сужу тебя, потому что ты не чужой мне человек и я желаю тебе добра, — чуть слышно произнесла я.
Игнасио вновь ответил усмешкой. На этот раз — еще более горькой. И в то же время более искренней.
— Тебе нет дела ни до кого, кроме себя самой, Сира. Я, мне, меня, со мной. Я работала, я страдала, я искупила свою вину: я, я, я! Никто больше тебя не интересует, никто. Разве ты попыталась узнать, что стало с близкими людьми после войны? Тебе хоть раз пришло в голову наведаться в родной квартал и спросить, не нужна ли кому-нибудь помощь? Ты знаешь, что было с твоими соседями и подругами за все эти годы?
Его слова стали для меня словно горстью соли, неожиданно брошенной в открытые глаза. Мне нечего было ответить Игнасио: я действительно ничего не знала, потому что таков был мой выбор. Я строго соблюдала полученные указания. Мне приказали не выходить за пределы определенной территории, и я не отступала от этой инструкции. Я старалась не видеть другой Мадрид, настоящий, каким он был на самом деле. Моя жизнь протекала внутри идиллического мирка, и я заставляла себя не смотреть на другое лицо города, с изрытыми взрывами улицами и изуродованными домами, без стекол в окнах и с зиявшими в стенах пробоинами. Я предпочитала не останавливать взгляд на семьях, копавшихся в мусоре в поисках картофельных очистков, на одетых в траур женщинах, бродивших по улицам с младенцами на иссохших руках, не замечать стайки грязных, босых и сопливых детей с обритыми, покрытыми коростой головами, которые дергали прохожих за рукав, прося милостыню: «Подайте, сеньор, ради всего святого, подайте, сеньорита, Бог вас вознаградит». Я была агентом британской разведки, добросовестно выполнявшим свою работу. Слишком добросовестно. Отвратительно добросовестно. Я безукоризненно соблюдала полученные инструкции: не появлялась в своем квартале и не возвращалась в мир своего прошлого. Я не пыталась узнать, что случилось с некогда близкими мне людьми, с подругами моего детства. Не побывала на своей площади, на своей улице, не поднялась по лестнице своего дома. Не постучала в дверь соседей, чтобы узнать, что было с ними во время войны и как они выживали потом: кто из них умер, кого бросили в тюрьму, как сводили концы с концами оставшиеся в живых. Мне не хотелось слушать, из какой гнили они готовили себе еду, а их дети болели туберкулезом, недоедали и ходили босые. Мне не было никакого дела до их жалкого существования, с их вшами и обморожениями. Я принадлежала к совершенно другому миру — миру международного шпионажа, роскошных отелей, изысканных салонов красоты и коктейлей в час аперитива. Ко мне не имела никакого отношения та убогая среда мышиного цвета, пропитанная запахом мочи и вареной свеклы.
— Ты ведь ничего не знаешь о них, не так ли? — медленно продолжал Игнасио. — Ну так послушай меня, я тебе расскажу. Твой сосед Норберто погиб в сражении за Брунете, его старшего сына расстреляли сразу после того, как войска националистов вошли в Мадрид, — он, правда, тоже преуспел в уничтожении своих противников. Средний сын сейчас на каменоломне в Куэльгамурос, а младший — в тюрьме «Эль-Дуэсо», он коммунист, так что выйдет оттуда очень не скоро, если его вообще не казнят. А их мать, сеньора Энграсия, которая нянчила тебя как собственную дочь, когда твоя мама уходила на работу, осталась совсем одна: она почти ослепла и ходит по улицам как безумная, ощупывая все палкой. В твоем квартале нет сейчас ни голубей, ни кошек, их всех давно уже съели. А хочешь знать, что стало с твоими подругами, с которыми ты вместе играла на Пласа-де-ла-Паха? Об этом я тоже могу тебе рассказать: Андреита погибла от разрыва снаряда на улице Фуэнкарраль, по дороге на работу в ателье…