— Мне очень жаль, Игнасио, — чуть слышно произнесла я. Слезы душили меня, не давая говорить.
— Может, я конформист и посредственность, слуга реваншистского режима, — добавил он, глядя мне прямо в глаза. — Но ты не имеешь права заявлять, нравится тебе или нет тот человек, которым я стал. Ты не можешь читать мне нравоучения, Сира, потому что если я плох, то ты еще хуже. В моем сердце по крайней мере осталась еще капля сострадания, а в твоем, похоже, уже нет. Ты всего лишь эгоистка, живущая в огромном доме, в котором из каждого угла веет одиночеством, ты оторвалась от своей родины, от своего народа и не способна думать ни о ком, кроме себя.
Я хотела крикнуть ему, чтобы он замолчал, оставил меня в покое и навсегда исчез из моей жизни, но, прежде чем смогла произнести хоть слово, из груди моей хлынул поток рыданий, словно там, внутри, что-то прорвало. Я расплакалась. Закрыв руками лицо, безутешно, безудержно. Когда же наконец смогла взять себя в руки и вернулась к реальности, часы показывали больше полуночи и Игнасио уже не было рядом. Он ушел бесшумно и незаметно, проявив ту деликатность, с какой всегда со мной обращался. Однако тревога и страх, вызванные его посещением, никуда не исчезли. Я не знала, каковы будут последствия этого визита и какая участь ждет теперь Харис Агорик. «Может быть, — думала я, — Игнасио сжалится над женщиной, которую когда-то так сильно любил, и оставит меня в покое. Или, как исполнительный служащий Новой Испании, он предпочтет доложить начальству о своих подозрениях, рассказав, что я вовсе не та, за кого себя выдаю. И тогда, возможно — как он сам мне пригрозил, — я буду арестована. Или выслана из страны. Или просто исчезну».
На столе передо мной по-прежнему лежала коробка конфет, намного менее безобидная, чем могло показаться на первый взгляд. Я распаковала и открыла ее одной рукой, вытирая другой последние слезы. Внутри было лишь две дюжины конфет из молочного шоколада. Тогда я внимательно изучила обертку и в конце концов обнаружила на розовой ленте, которой перевязали коробку, едва заметную прерывистую линию. Мне потребовалось всего три минуты, чтобы расшифровать ее. «Срочно встретиться. Консультация доктора Рико. Каракас, 29. Одиннадцать утра. Соблюдайте максимальную осторожность».
Рядом с коробкой конфет стоял нетронутый бокал коньяка, который я налила Игнасио несколько часов назад. Да, он прав, мы оба изменились и стали другими людьми. Однако, несмотря на это, кое-что все же осталось неизменным: Игнасио по-прежнему не притрагивался к спиртному.
Часть IV
Несколько сотен роскошно одетых и беззаботных людей встретили 1941 год в Королевском зале «Казино-де-Мадрид», под звуки кубинского оркестра. И одной из приглашенных на этот праздник была я.
Я собиралась провести этот вечер одна или в обществе доньи Мануэлы и девушек, чтобы разделить с ними жареного каплуна и бутылку сидра, однако настойчивые уговоры двух моих клиенток, сестер Альварес-Викунья, заставили меня изменить планы. Не испытывая большого энтузиазма, я все же постаралась навести марафет: мне сделали прическу, собрав волосы в низкий узел, и я тщательно нанесла макияж, подведя глаза марокканским колем, чтобы придать своему облику восточный колорит. Для этого случая я сшила подобие туники серебристого цвета, с просторными рукавами и широким поясом — нечто среднее между экзотическим мавританским кафтаном и элегантным европейским вечерним платьем. За мной заехал Эрнесто, холостой брат пригласивших меня клиенток — молодой человек с птичьим лицом, обращавшийся со мной со слащавой любезностью. Когда мы прибыли, я решительно поднялась по широкой мраморной лестнице и, очутившись в зале, сделала вид, будто не замечаю окружающего великолепия и обратившихся на меня любопытных взглядов. Я не стала рассматривать ни гигантские стеклянные люстры фабрики «Ла-Гранха», свисавшие с потолка, ни великолепную лепнину и росписи, украшавшие стены. От меня исходили только уверенность и самообладание, словно подобная роскошь — моя естественная среда обитания и я чувствую себя в ней как рыба в воде.
Однако это было совсем не так. И хотя моя жизнь протекала среди таких же ослепительных тканей, в каких блистали дамы в этот праздничный вечер, я в отличие от них проводила дни не в размеренной праздности, а в бесконечной работе, ненасытно поглощавшей мои силы и время и днем, и ночью.