— Харис, дорогая, я хочу познакомить тебя с моим будущим свекром, Гонсало Альварадо. Он не раз бывал в Танжере и жаждет поговорить с тобой — может, вы даже найдете с ним общих знакомых.
Действительно, передо мной стоял не кто иной, как Гонсало Альварадо, мой отец. Он был во фраке и в руке держал граненый бокал с наполовину выпитым виски. В первое же мгновение, когда наши взгляды встретились, я поняла, что ему прекрасно известно, кто я такая. А в следующую секунду меня посетила догадка, что, вероятно, именно от него исходила идея пригласить меня на этот праздник. Когда он взял мою руку и поднес к губам, чтобы поцеловать, ни одному человеку в зале не пришло бы в голову, что это встреча отца с дочерью. Оставалось только гадать, как он узнал меня, ведь мы виделись всего один раз. Возможно, это зов крови, который нельзя обмануть? Или дело не в отцовском инстинкте, а в проницательности и хорошей памяти?
Гонсало похудел и поседел, но держался, как и прежде, с достоинством и уверенностью. Оркестр заиграл «Те зеленые глаза», и он пригласил меня на танец.
— Ты не представляешь, как я рад снова тебя видеть, — сказал он, и тон его показался мне искренним.
— Я тоже, — солгала я, слишком потрясенная столь неожиданной встречей, чтобы понять свои чувства.
— Значит, теперь у тебя другое имя, другая фамилия, и ты гражданка Марокко. Полагаю, ты не станешь рассказывать, с чем связаны эти изменения?
— Нет, думаю, не стоит. К тому же вам вряд ли будут интересны мои дела.
— Понятно; только прошу тебя, обращайся ко мне на ты.
— Как скажешь. Может быть, ты хочешь, чтобы я называла тебя папой? — с некоторой иронией спросила я.
— Вовсе не обязательно. Можно просто «Гонсало».
— Хорошо. Что ж, как у тебя дела, Гонсало? Если честно, я думала, ты погиб во время войны.
— Как видишь, я жив. Это очень длинная и совсем не праздничная история, чтобы рассказывать ее в новогоднюю ночь. Лучше скажи, как дела у мамы.
— Все хорошо. Она сейчас живет в Марокко, у нас ателье в Тетуане.
— Значит, вы все-таки послушались моего совета и вовремя уехали из Испании?
— Более или менее. Это тоже довольно длинная история.
— Что ж, возможно, ты мне расскажешь ее как-нибудь в другой раз. Мы могли бы встретиться с тобой, чтобы поговорить. Давай я приглашу тебя пообедать? — предложил Гонсало.
— Боюсь, не получится. Я почти никуда не выхожу, у меня слишком много работы. А сюда пришла, поддавшись на уговоры своих клиенток. Я и подумать не могла, что они неспроста проявили такую настойчивость. Но, как вижу, за этим любезным приглашением стоит нечто большее. Они сделали это по твоей просьбе, не так ли?
Гонсало не ответил ни «да», ни «нет», но подтверждение моих слов повисло в воздухе, смешавшись с аккордами болеро.
— Марита, невеста моего сына, хорошая девушка: добрая и восторженная, хотя и не слишком сообразительная. Как бы то ни было, я ею доволен: она единственная, кому удалось наконец остепенить балбеса Карлоса, твоего брата, и через пару месяцев они пойдут под венец.
Мы оба кинули взгляд на Мариту. В тот момент она шушукалась со своей сестрой Тете, и обе они, одетые в платья из ателье «У Харис», не спускали с нас глаз. Натянуто улыбнувшись, я подумала, что следует держать ухо востро со своими клиентками, которые, как сирены своим пением, заманили меня сюда в этот грустный последний вечер уходящего года.
Отец между тем продолжал говорить:
— Я трижды видел тебя этой осенью. В первый раз — когда ты вышла из такси и направилась в «Эмбасси»: я гулял со своей собакой метрах в пятидесяти оттуда, но ты меня не заметила.
— Да, я действительно тебя не заметила. Я почти всегда тороплюсь и мало смотрю по сторонам.
— Мне показалось, что это ты, но я видел тебя всего несколько секунд и подумал, что, возможно, ошибся. Второй раз я встретил тебя в субботу утром в музее «Прадо» — я люблю иногда там бывать. Я шел за тобой, держась поодаль, пока ты ходила по залам, все еще сомневаясь, что это действительно ты. Потом ты направилась в гардероб, забрала оттуда папку и уселась рисовать перед портретом Изабеллы Португальской работы Тициана. Я устроился в другом углу того же зала и оттуда наблюдал за тобой, пока ты не стала собирать вещи. Тогда я ушел, убедившись, что не ошибся. Это была ты, только очень изменившаяся: более зрелая, более уверенная и элегантная, но, несомненно, та самая девушка, моя дочь, с которой я познакомился накануне войны, походившая тогда на испуганного мышонка.
Мне не хотелось, чтобы отец углублялся в лирические воспоминания, и я поспешила спросить: