— Мне очень жаль.
— Иногда мне кажется, что это лучший для нее вариант. Она была очень боязливой, страшилась всего на свете и даже самые незначительные домашние инциденты воспринимала трагически. Думаю, она не пережила бы войну — ни в Испании, ни за границей. И конечно же, не перенесла бы смерти Энрике. Так что, возможно, Божественное провидение оказало ей милость, забрав раньше срока. Ну а теперь я хочу послушать твою историю. Итак, тебя обвинили в краже. Тебе известно что-нибудь еще, ты знаешь, как обстоят дела сейчас?
— Нет. В сентябре, до моего отъезда в Мадрид, комиссар полиции из Тетуана пытался что-то выяснить.
— Чтобы предъявить тебе обвинение?
— Нет, чтобы помочь мне. Не могу сказать, что комиссар Васкес мой друг, но он всегда хорошо ко мне относился. Знаешь, твоя дочь попала в очень неприятную историю.
По моему тону Гонсало, должно быть, понял, что я говорю серьезно.
— Расскажешь мне? Я хочу тебе помочь.
— В этом уже нет необходимости, сейчас все более или менее улажено, но в любом случае спасибо. Впрочем, возможно, ты прав: нам следовало бы встретиться на днях и спокойно поговорить обо всем. Те мои проблемы отчасти касаются и тебя.
— Намекни, с чем это связано.
— У меня больше нет драгоценностей твоей матери.
Лицо Гонсало осталось невозмутимым.
— Тебе пришлось их продать?
— У меня их украли.
— А деньги?
— Тоже.
— Все?
— До последнего сентимо.
— Где?
— В гостинице в Танжере.
— Кто?
— Один негодяй.
— Ты его знала?
— Да. А сейчас, если не возражаешь, поговорим о чем-нибудь другом. В следующий раз, в более спокойной обстановке, я все подробно тебе расскажу.
До полуночи оставалось совсем немного, и по залу кружилось все больше фраков, парадных униформ, вечерних платьев и усыпанных драгоценностями декольте. Среди присутствующих преобладали испанцы, но было и значительное количество иностранцев. Все они — немцы, англичане, американцы, итальянцы, японцы, местные богачи и влиятельные персоны — забыли на несколько часов о шедшей в Европе войне, и никто не думал, как провожал этот тяжелый год измученный и полуголодный народ нашей страны. Повсюду звучал смех, и пары двигались в зажигательных ритмах конги или гуарачи, которые неутомимо исполняли чернокожие музыканты. Слуги в ливреях, в начале праздника встречавшие гостей по бокам лестницы, начали разносить маленькие корзинки с виноградом и пригласили всех на террасу, чтобы съесть его под бой часов на Пуэрта-дель-Соль. Отец подставил мне руку, и я оперлась на нее: не сказав друг другу ни слова, мы безмолвно договорились встретить Новый год вместе. На террасе мы нашли нескольких знакомых, сына Гонсало и моих хитрых клиенток, чьими стараниями я оказалась на этом празднике. Отец представил меня Карлосу, моему сводному брату, очень похожему на него и совсем непохожему на меня. Мог ли он предположить, что стоявшая перед ним иностранная модистка одной с ним крови получила значительную часть отцовского состояния и собственный брат обвинил ее за это в краже?
На террасе, казалось, никто не замечал холода: гостей было так много, что сновавшие между ними официанты едва успевали наливать шампанское из бутылок, обернутых в большие белые салфетки. Оживленные разговоры, смех и звон бокалов висели в воздухе, поднимаясь к темному как уголь зимнему небу. В то же время до нас хриплым рычанием доносился гул толпы с площади, где собрались обделенные судьбой люди, которые в эту ночь могли распить со своими друзьями лишь литр дешевого вина или бутылку обжигающей горло касальи.
Послышался звон башенных часов, и вслед за этим они начали бить двенадцать. Я принялась сосредоточенно поглощать виноградины — по одной с каждым ударом: первая, вторая, третья, четвертая… На пятой Гонсало обнял меня за плечи и притянул к себе, на шестой мои глаза увлажнились. Седьмую, восьмую и девятую я проглотила, ничего не видя перед собой и изо всех сил стараясь сдержать слезы. На девятой мне это удалось, на десятой я окончательно взяла себя в руки, и когда прозвучал последний удар часов, повернулась к отцу и обняла его второй раз в своей жизни.