Я поднялась и направилась к окну, но, не решившись подойти слишком близко, посмотрела сквозь стекла издалека, стоя спиной к Хиллгарту. Зеленые ветви деревьев доходили до второго этажа. На улице было еще светло — с приходом весны дни стали длиннее. Я напряженно размышляла над словами Хиллгарта.
— В таком случае не стоит ли закончить наше сотрудничество? — не глядя на него, наконец произнесла я. — Возможно, так будет лучше. И для меня, и для вас.
— Об этом не может быть и речи, — решительно воспротивился Хиллгарт. — Все, что я только что сказал, не более чем предостережение на будущее. Мы не сомневаемся, что вы учтете наши рекомендации и впредь не допустите подобных просчетов. Нам ни в коем случае не хотелось бы расставаться с вами, тем более сейчас, когда мы собираемся поручить вам еще одно задание.
— Что, простите? — удивленно спросила я, оборачиваясь.
— У нас есть для вас новое задание. О сотрудничестве попросили непосредственно из Лондона. Первоначально мы рассматривали другие варианты, но в свете случившегося в эти выходные приняли решение доверить это дело вам. Ваша помощница сумеет заменить вас в ателье на пару недель?
— Ну, не знаю… может быть… — пробормотала я.
— Думаю, сумеет. А своих клиенток ненавязчиво поставьте в известность, что вас не будет в Мадриде некоторое время.
— И как мне объяснить свое отсутствие?
— Не нужно ничего особо придумывать: просто скажите, что возникли кое-какие дела в Лиссабоне.
В одно прекрасное утро в самом разгаре мая я сошла с поезда «Лузитания экспресс» на вокзале Санта-Аполония. Я везла с собой два огромных чемодана со своими лучшими нарядами, запасясь также невидимым багажом инструкций и уверенности: этого, как мне казалось, достаточно, чтобы успешно справиться с возложенным на меня заданием.
Мне пришлось преодолеть много сомнений, прежде чем убедить себя взяться за это дело. Я размышляла, взвешивала все «за» и «против», перебирала альтернативы. Я знала, что решение в моих руках: только я могу сделать выбор — продолжать ли беспокойную двойную жизнь или отказаться от нее и зажить нормально.
Второй вариант, наверное, был наиболее благоразумным. Я устала обманывать всех вокруг, не имея права на откровенность, строго соблюдать ограничительные инструкции и быть все время настороже. На пороге тридцатилетия вся моя жизнь была пропитана фальшью, а прошлое сшито из искусно выкроенных лоскутков лжи. И хотя меня, казалось бы, окружала роскошь, по вечерам — как несколько месяцев назад мне бросил в лицо Игнасио — я превращалась в одинокого призрака, обитавшего в доме, населенном лишь безмолвными тенями. После встречи с Хиллгартом я почувствовала зарождающуюся враждебность к нему и всему остальному его лагерю. Они втянули меня в свои непростые дела, убедив, будто таким образом я могу помочь своей стране, однако за столько месяцев работы ровным счетом ничего не изменилось и Испания по-прежнему стояла в шаге от рокового решения о вступлении в войну. Однако, несмотря ни на что, я все это время прилежно соблюдала взятые на себя обязательства: стать бесчувственной эгоисткой, жить в чужом для меня мире, не соприкасаясь с настоящим Мадридом, и отказаться от близких людей и своего прошлого. Я пребывала в постоянной тревоге и страхе, проводила ночи без сна и целыми днями не знала покоя. И теперь от меня требовали еще и отдалиться от отца, который был единственным светлым лучом в моей беспросветной жизни.
Однако я по-прежнему могла отказаться — остановиться и послать все к черту. К черту британскую разведку и дурацкие требования, которые я должна выполнять. К черту глупую болтовню с женами нацистов, записывание их разговоров и выкройки с зашифрованными сообщениями. Мне было абсолютно все равно, кто победит в этой далекой войне: немцы ли вторгнутся в Великобританию и начнут там зверствовать, или англичане разбомбят Берлин, не оставив от него камня на камне, — какая мне разница? Это совершенно чужой для меня мир — ну так и к черту его.
Оставить все и вернуться к нормальной жизни: да, это, несомненно, лучше всего. Только где она для меня — эта нормальная жизнь? На улице Редондилья, где прошли мои детство и юность и все еще жили бывшие подруги, измученные войной и едва сводившие концы с концами? Или ее навсегда унес с собой Игнасио Монтес — в тот день, когда ушел от меня с печатной машинкой и разбитым сердцем, — или похитил Рамиро Аррибас, оставивший меня одну, беременную, без денег, в стенах «Континенталя»? Может, нормальной была моя жизнь в первые месяцы в Тетуане, среди унылых обитателей пансиона Канделарии, или ее тоже разрушила наша борьба за существование? Или я оставила нормальную жизнь в доме на Сиди-Мандри, среди тканей и ниток моего ателье, созданного с таким трудом? Не забрал ли ее однажды дождливой ночью Феликс Аранда, не унесла ли с собой Розалинда Фокс, исчезнувшая, как тень, на улицах Танжера после нашей встречи в подсобке «Динз бара»? Может, нормальной была моя жизнь с мамой — тихие африканские вечера, полные молчаливой работы? Или ее отнял у меня журналист, которого я из трусости не осмелилась полюбить? Где она была, когда я ее потеряла, что с нею сталось? Я искала ее повсюду — в карманах, шкафах, в выдвижных ящиках, в складках и швах одежды. Нигде, нигде ее не было, и в ту ночь я заснула, так ничего и не отыскав.