Беатриш молча взяла сигарету. Я поднесла ей зажигалку и тоже закурила.
— А как сейчас обстоят дела в Португалии? — спросила я.
— Плохо, — ответила она, выпуская дым. — Возможно, в «Новом государстве» Салазара не столько репрессий, сколько в Испании Франко, но авторитаризм и отсутствие свободы здесь почти такие же.
— У вас по крайней мере стремятся сохранять нейтралитет в войне, — сказала я, стараясь навести разговор на нужную тему. — А в Испании сейчас все далеко не так однозначно.
— У Салазара имеются соглашения и с англичанами, и с немцами — это очень странное балансирование. Мы всегда поддерживали дружеские отношения с британцами, поэтому удивительно, что сейчас не они, а немцы получают различные преференции — разрешения на экспорт и тому подобное.
— Что ж, наверное, в наше сложное время в этом нет ничего необычного. Честно говоря, я не слишком разбираюсь в международной политике, но, как мне кажется, это просто вопрос выгоды. — Я старалась говорить буднично, словно все это мало меня волновало: я очень близко подобралась к интересовавшей меня теме, и следовало быть особенно осмотрительной. — То же самое происходит и в мире бизнеса, — добавила я. — Вот, например, на днях, когда я была в кабинете у сеньора да Силвы, вы объявили о приходе немца.
— Да, но вообще-то это другое. — На лице Беатриш читалось неудовольствие, и, казалось, она не желала поддерживать этот разговор.
— Вчера вечером сеньор да Силва пригласил меня поужинать в казино Эшторила, и меня просто поразило количество его знакомых. Среди них и англичане, и американцы, и немцы, и другие иностранцы со всей Европы. Мне никогда еще не приходилось встречать человека, который столь хорошо ладил бы абсолютно со всеми.
На лице Беатриш появилась кривая усмешка, однако она так ничего и не сказала, и мне пришлось продолжать, чтобы не дать разговору затухнуть.
— Жалко евреев, которым пришлось бросить все — свой дом, свой бизнес — и бежать от войны.
— Вы пожалели евреев, посещающих казино Эшторила? — саркастически улыбнулась Беатриш. — Лично мне их ничуть не жалко: они живут так, будто находятся здесь на отдыхе, который никогда не закончится. Мне жаль тех, кто приехал сюда с убогим фанерным чемоданом и проводит дни в очередях перед консульствами и офисами судоходных компаний, чтобы получить визу или взять билет на корабль в Америку, что, наверное, далеко не всем удается. Мне жаль семьи, которые спят вповалку в грязных ночлежках и питаются в благотворительных столовых. Жаль несчастных женщин, вынужденных торговать собой на улице за горсть эскудо, жаль стариков, которые, убивая время, часами сидят в кафе над давно выпитой чашечкой кофе, пока официант не выставит их на улицу, чтобы освободить место. Они, эти люди, — вот кто действительно вызывает у меня жалость. А тех, кто каждый вечер проматывает в казино часть своего состояния, мне не жаль, нисколько не жаль.
Слова Беатриш не оставили меня равнодушной, но мне нельзя было поддаваться чувствам: наш разговор двигался в нужном направлении, и следовало удержать его в этом русле.
— Вы правы, хуже всего сейчас бедным людям, о которых вы говорите. К тому же им, должно быть, тяжело видеть, как здесь повсюду разгуливают немцы.
— Думаю, да…
— И особенно, наверное, горько осознавать, что правительство страны, куда они бежали, проявляет такую благосклонность к Третьему рейху.
— Да, очевидно…
— А некоторые испанские бизнесмены решили воспользоваться моментом и расширить свой бизнес за счет крупных контрактов с нацистами…
Я произнесла последнюю фразу глухо и вкрадчиво, наклонившись к Беатриш и понизив голос. Все это время мы пристально смотрели друг другу в глаза.
— Кто вы? — спросила наконец секретарша едва слышно. Она откинулась на спинку стула, словно желая от меня отстраниться. Ее голос звучал неуверенно, и в нем слышались нотки страха, однако она ни на секунду не отвела взгляда.
— Я всего лишь портниха, — прошептала я. — Зарабатываю на жизнь своим трудом, как и вы, и мне тоже не нравится то, что сейчас происходит.
Секретарша напряженно сглотнула, и я решила, что пришло время задать главный вопрос.