Часа через два вечером — Колар, Сурен, Тина и ее мать — сидели за столом в кухне.
Перед профессором остывал чай в стакане. Иногда он машинально прихлебывал, крошил в пальцах печенье. Пила чай одна Татьяна Константиновна. Сурен и Тина к своим чашкам не притронулись.
Когда профессор появился, Тина, стесняясь и розовея, предложила:
— Пойдемте на кухню. А то мальчика укладывают. Там можно громко разговаривать.
Улучила момент и шепнула мужу:
— Из-за тебя не в столовой. Ты же непременно раскричишься! А там Варташка…
И она оказалась права. Уже через десять минут Сурен мерил шагами пространство от газовой плитки до плотно закрытой двери и говорил громко и возбужденно:
— Что-то не то у нас получается! Убежден, что детям надо давать возможно большую свободу, запреты излишние вредны. Однако мы превышаем предел.
— Да, да, — кивал головой Колар. — Присмотр явно недостаточен. Ирочка у нас, конечно, избалованный ребенок. Все мы ее обожаем, все ей позволяем.
— Вы не обижайтесь, Евгений Иванович, — сказала Татьяна Константиновна, — ваша Ирочка такая милая, жизнерадостная девочка, поет чудесно, но ведь она постоянно бегает с перочинными ножиками. Раскрытыми!
— И спички у нее всегда при себе, — вставила Тина.
— Да, да, и спички, — сказала Татьяна Константиновна. — Как вы позволяете? Долго ли до беды?
— Ножи она все затупила, — с беспомощным видом сказал Колар. — Эдик ей велел. Чтобы не обрезалась. Специально тупила под его руководством о какой-то камень.
— Эдик — это ваш старший сын? — спросила Тина. — А он вас… слушается?
— Он уже взрослый, студент. А молодежь теперь часто смотрит на родителей снисходительно, — грустно промолвил Колар.
— На правах самого старого из сидящих здесь человека, — заговорила Татьяна Константиновна, — позвольте мне сказать. По-моему, вся эта непонятная кутерьма с нашими ребятишками происходит оттого, что вы, люди высокообразованные, культурные и так далее, за своими важными делами совершенно не видите, что делается в головах и сердцах ваших детей. Вам кажется: ну, что там может происходить, у этих малышей? А там кипят страсти не меньше, чем у взрослых. Только другие. То, что вам кажется часто пустяком, для них страшно важно, целая проблема. Какая-то игра для них так же важна, как для вас, скажем, защита диссертации…
Тина засмеялась. Слабо улыбнулся Колар. Сурен нахмурился:
— Вы правы, Татьяна Константиновна. Именно — как диссертация!
— Вы своих детей видите только за обедом, а чаще — за ужином. Даже тут мысли ваши заняты не ими…
— Так что же нам, на работу не ходить? — жалобно сказала Типа.
— Да, трудно, очень трудно, — задумчиво покачал головой Колар. — Верно вы сказали: кутерьма. Непонятная кутерьма!
Разговор получился смутный и довольно бестолковый. Договорились, что за детьми будут смотреть со всем вниманием, а если что-нибудь обнаружится, сейчас же друг друга известят.
В то же самое время бурно совещались в квартире, где жили Крахмальниковы.
Кроме самой Крахмальниковой и ее мужа, рабочего металлургического завода, в кухне находились соседи: бухгалтер с женой и тетя Мотя. Юрке и Светке приказали спать, но оба то и дело шмыгали по коридору, всовывали свои носы в открытую дверь и жадно прислушивались.
Собственно, подслушивать не было никакой надобности. Громкий голос Крахмальниковой разносился по всей квартире.
— Собственноручно я этих самых шаромыжников не сидела, врать не буду! А подозрение у меня давно имеется. Чего, думаю, моя Светка жмется и дрожит со страху? Должна быть тому причина, не иначе!
— Ничего не бывает без причины, — глубокомысленно сказал пожилой бухгалтер. — Однако в милицию надо обращаться с совершенно подбитыми, как говорится, фактами. В противном случае — нам же конфуз.
— Ваша правда, Василий Кузьмич. — Сложив на груди руки, тетя Мотя сидела на табуретке необычно хмурая. — Что за околесица такая, просто даже в толк не возьму! День-деньской я во дворе метлой размахиваю, и никогда мне никакая чужая шпана на глаза не попадалась. А чего ребятишки наши вдруг забоялись? Сроду такого не бывало, тихий у нас двор, хороший. Да и не очень многолюдный. Разве такие дворы бывают?