Вытолкав руками из окошка чью-то потную физиономию, она высунулась по пояс из заведения и чужим, механическим голосом закричала на весь рынок:
- Держи вора!
Рынок враз умолк и замер в нервической настороженности, словно взведенный курок.
Профессор с долговязым от неожиданности присели, будто на их плечи уже легли тяжелые ладони правосудия, при этом долговязый судорожно проглотил недожеванный кусок еды. А вот профессор глотать не стал, не полезло, и нажеванная сырно-тестовая масса вывалилась из его открывшегося рта прямо наружу, испачкав бороду. Коротко переглянувшись, они бросились бежать, со всех ног, в разные стороны.
Бегство подельников послужило тем самым тонким усилием, которое спустило взведенный курок. Рынок всколыхнулся, взорвался выплеснувшейся энергией и устремился в погоню за беглецами.
Ангелы, Рыжий и Белый, с высоты своего положения с восхищением и азартом следили за разворачивающейся под ним драмой, в которой они вроде и не участвовали. Но Рыжий повел рыжей бровью, Белый шевельнул своим белым пальцем, и вот уже беглецы, споткнувшись, покатились под ноги толпе, и их накрыла и поглотила без остатка бушующая стихия.
Ангелы были в восторге. Еще бы, такого накала страстей на Небесах не встретить!
Тем временем Александр Борисович, не отвлекаясь больше на посторонние впечатления, совершал свой земной путь, который в данной его точке пролегал к выходу из рынка. Ему следовало поспешать, поскольку обеденный перерыв заканчивался, а ему хотелось вовремя занять свое рабочее место в слесарной мастерской автобазы. Привычка у него была такая, выработанная годами, не опаздывать, причем все равно куда, на работу или в пивную, испить пивка, поэтому он шел прямиком к воротам и в общую свару не ввязывался. Однако и его чуть не накрыло людской волной, и он едва успел отскочить в сторону.
Тут из-под общей кучи-малы, вроде тех, что случаются в матчах по регби, но в разы большей, из под сплетения рук, ног и голов прямо к его ногам выкатилась профессорская соломенная шляпа. Целехонькая и даже не помятая. Ударившись о правую ногу Чумы, шляпа остановилась, постояла мгновение и завалилась изнанкой кверху. Шляпа выглядела полной сиротой и словно просилась на руки. Чума взглянул на шляпу невозмутимым взглядом, и тут же ее просьбу удовлетворил. Нагнувшись, он поднял ее с земли, аккуратно отряхнул от пыли и нахлобучил себе на голову, после чего продолжил свой, как уже было сказано, земной путь.
Проходя мимо "Слоечек", Борисыч остановился возле Наташи, которая, открыв низкую дверцу под прилавком и поднырнув под него, как раз выбралась наружу из ларька и теперь с надеждой вглядывалась в копошащееся нутро рынка.
Посмотрев на девушку, словно знал нечто большее, чем все остальные, Чума пожевал ус, после чего снял с головы шляпу и, достав из-за подкладки профессорскую купюру, протянул деньги ей.
Из распахнутых ясных глаз Наташи закапали слезы, прямо на бейдж, приколотый к ее налитой и готовой к материнству груди.
- Ах, Александр Борисович... - только и смогла выговорить она.
- Мы знакомы? - спросил Чума.
- Я - да, - пропела Наташа.
- А я? - поинтересовался своим положением Чума.
- Александр Борисович, да я для вас... Все, что угодно, что пожелаете только!
- Я женат, - соврал Борисыч, - к сожалению. А ты вон, роди сперва.
Наташа натянула фартук на свой округлившийся животик, и зарделась.
Чума внимательно посмотрел ей в лицо.
Девушка была милой. Милой, мягкой и доброй, как раз такой, как Борисыч любил. Мягкой, податливой и доброй. Женщина должна быть такой, и никакой еще. Но Наташа уже была добра к кому-то другому, так что... Хотя, почему бы и нет? Может быть, потом когда-нибудь она будет доброй и к нему. Может быть. Почему нет?
- Ты рожай вон, - сказал он ей, - а там посмотрим. А сейчас закрывай лавочку, и иди домой. От греха.
Сказав это, господин Оборданцев нахлобучил профессорскую в прошлом шляпу, которую все еще держал в руках, на голову, и направился к выходу. Он не оглядывался, но знал, что Наташа смотрит ему вслед и кивает головой. Так и было. Наташа провожала взглядом его удалявшуюся фигуру, кивая его словам, пока, выйдя за ворота, он не скрылся из виду. При этом, чего не видел Чума, глаза Наташи были полны слез и восторга. Слез и восторга.
5. Страсти людские и не только.
Напарники не стали дожидаться, когда на клокочущем, словно растревоженный термитник, рынке улягутся страсти и установится обычный рабочий порядок вещей. "Похоже, что самое интересное здесь сегодня уже произошло, и мы все увидели", - заметил Рыжий, на что друг его Белый ответил согласным кивком головы.
Ангелы быстро вынеслись за ворота рынка и осмотрелись.
В обе стороны от рынка разбегалась улица, по которой сновали граждане и гражданки и катили авто. Примерно в равных количествах там и сям зеленели деревья, но причин, по которым следовало отдать предпочтение какому либо из направлений, они не обнаружили.
- Странно, - задумчиво произнес Аурей, - вот этот тип, Чума... Мы могли бы проследить за ним, он человек достаточно интересный, я бы сказал - неординарный, и здесь должен был быть виден его след, но, странное дело, следа-то и нет! Видишь, его след серебрится в двух противоположных направлениях, туда и сюда, словно человек разделился надвое и разошелся в разные стороны. Как ты думаешь, брат Белый, нам с тобой куда идти следует?
- Как говорится, хода нет - ходи с бубен. А не знаешь, куда идти - иди налево, куда-нибудь да придешь! - блеснул мудростью Нивей.
- Мудрец! Ты этого где нахватался? - поинтересовался Рыжий.
- Не важно, - попытался скромно избежать подробностей Нивей, но не удержался. - Где-где, здесь, где же еще! В университетах таких знаний не преподают. Но - Каки, однако! Народная мудрость здесь вот такая. Какой народ, такая и мудрость. И вообще, не раздражай меня, видишь, я и так не в себе! Среда здесь слишком агрессивная, и я уже начинаю терять свое ангельское терпение.
- Да что ты, э? - урезонил, как мог, друга Аурей. - Смотри, нервный какой! Не дрейфь, аня, жизнь только начинается! Повернувшись, он долгим взглядом посмотрел налево. - Но мы, кажется, оттуда начинали, - сообщил он свое наблюдение. - Там же площадь?
Нивей кивнул головой.
- Да, так и есть. Но оттуда мы пройдем дальше, в другую сторону. С площади можно пойти куда угодно, она же центр здешнего мира.