– Я бы хотел поговорить с тобой, – начал он, – о твоих… кхм… друзьях.
– А что с ними?
– Просто интересно. Твои сестры за ужином мне уши прожужжали, куда с кем гуляли, как повеселились, что случилось. Например, профессор по моделированию, которому приглянулась наша Лепянка, в последнее время достал ее вопросами о Бумбахе и объясняет свой интерес тем, что ты была у бедного сердечника стажером. Сразу видно, чуткий человек. Из тебя же все только клещами вытаскивать. Мне очень хочется узнать, что в твоей жизни приключилось, я же твой папа, – он так и не изменил тона. Единственно, смотрел на снимок жены, который стоял на столе так долго, что наверняка уже врос в него. Эта женщина была мертвой столько же, сколько жила Добрянка, но казалось, покойницу мэр любил больше. – Сперва 9Дан, – предложил Брака. – С ним все хорошо?
– Ну да, – пожала плечами она. – Что с ним будет? Дрожит над Механизмом, как и прежде.
– Отлично. Трамиш?
– Не знаю, мы теперь редко видимся.
– Никто не спрашивал тебя о записях Бумбаха? Над чем он трудился? Нет ли у тебя копий?
– А должны были?
– Мало ли.
– Работа остается на работе, папа. Ты сам говорил. Я не имею права обсуждать такие вопросы.
– Какая ты у меня умница! Быстро учишься на своих ошибках.
Брака Морок задумчиво уставился на фотографию.
– Ги… – сказала Добрянка, хотя ее никто не спрашивал.
Если честно, сама не ожидала, что заговорит об этом барахольщике. Однако ее по-прежнему смущало, что они стажируются на равных. Когда она пожаловалась отцу, что тот самый тоже принят на испытательный срок, Морок был до крайности изумлен. Удивительно, что сейчас он не спросил и об этом плуте.
Для Добрянки Ги все равно что давнишняя история, неприятная и странная, но просто так спрятать ее от глаз Механизма не предоставлялось возможности, потому что история эта принадлежала не только ей.
Когда они детьми играли на ферме дядюшки Скрючина, старик журил их, но без злости, как казалось юной госпоже, скорее шутливо. Порой заканчивалось тем, что они лишь смеялись, пусть и стоя на приличном расстоянии друг от друга.
Однажды он рассмотрел среди них Ги и так рассердился, что у него из ушей чуть пар валить не начал. Некоторые источники (а именно, Ги) утверждали, что все-таки повалил. Он перешел с крика на визг. Изо рта его летели слюни и достигали самой высокой точки Механизма (опять же по словам Ги, который каким-то подозрительным образом успел все это приметить). Глаза почти вылезали из орбит. Он орал так, что едва не расколол прозрачную стену: «Тот самый ублюдок! Вот я тебе! Если поймаю, прикончу!» Ги как всегда только похихикал, но Добрянка насторожилась.
Не то чтобы она тогда ненавидела Ги, просто из-за него возникали странные ощущения. Сердце билось сильнее или неожиданно замирало, и вроде бы как начинались покалывания в области желудка. Взгляд вдруг до непристойного часто и надолго задерживался на чумазой рожице. Добрянка сперва побаивалась, что Ги чем-то заразил ее – кто знает, какие микробы обитали в помойке, которую он называл домом, – но врачи заявили, что она совершенно здорова. Потому она и решила, что ее одолело любопытство, граничащее с отвращением.
Однажды она просто подошла к дядюшке Скрючину, когда он копошился в одном из своих многочисленных горшков и вот-вот собирался высадить ростки на грядку.
– Почему все называют Ги «тот самый»? – спросила она. – Почему его ненавидят? Почему вы хотите его "прикончить"? И что это слово значит?
Старик посмотрел на нее, словно поразился тому, с чего это ребенок задает такие вопросы? Редко кто выискивал причину. Обычно, если тебе говорилось ненавидеть, значит, ты и ненавидел.
– Тебе зачем? – он вытер пот со лба тыльной стороной ладони. – Сомневаешься в воле Механизма?
– Нет, просто любопытно, – залюбовалась она своими сандалиями.
– Любопытно? – приподнял он брови. – И только? Кажется мне, замешано здесь кое-что еще. Судить не буду. Это у них наследственное!
– Что "это"?