– Ну, как-то на мозг влияют. Думать о себе заставляют по нескольку раз на дню, да и ночью тоже. Как видишь, так сердце прихватывает, ноги могут отказать. И много еще таких симптомов насобирать можно. Самое ужасно, готов идти на глупости, вот прямо как ты сейчас! С "этим" нужно бороться!
– А "это" лечится?
– Кто знает! Я так до сих пор болею.
Добрянка нахмурилась. Гнуш явно уводил её от темы разговора.
– Почему "тот самый"? – повторила она.
– Неймется-то как! Бедняжка! Да и ладно! Вдруг от правды прозреешь и поймешь, что бежать от этого ублюдка надо! Далеко и без оглядки! Только не говори никому, о чем я сейчас расскажу. Пускай это будет нашей маленькой тайной, – получил кивок и ухмыльнулся. – Ну, – протянул он, и Добрянка поняла, что рассказ будет из разряда долгих. Дядюшка Скрючин всегда их так начинал. Она села на ступеньку деревянного крыльца, а Гнуш продолжил копошиться в своих растениях.
– Несколько лет назад, ты тогда еще не родилась, жил в Пустыни мужчина… – он сглотнул, и на лице его промелькнула неуверенность. – Злой, ни совести, ни стыда не имел. Эх! Столько семей обрек на слезы и траур, что на пальцах не перечесть, а если возьмешься в уме считать, то точно запутаешься.
В то время бегала ко мне девчушка одна, работала здесь, не как наемники, а добросовестно. Опылять помогала. Полола так, что ни единого корешка от сорной травы не пропускала. Улыбчивая такая и добрая. Шабутная! От взгляда на нее светлее на душе становилось. Всегда еды давал больше, чем просила, но она все равно оставалась тощей и неприглядной.
Так она мне полюбилась, что я хотел её себе насовсем забрать. Сразу в глаза бросалось, никто о ней не заботился.
Всякий раз удивлялся, как ей мамка позволяет так далеко ходить. Неужто ни капельки не переживала? У нас тут безжалостный преступник завелся, только так людей подкашивает. Его даже назвали Полуденной Тенью. Так вот, он шастает по городу, никто его поймать не может, а хрупкая девчушка носится по улицам одна-одинешенька, еду выискивает. К чему это я...
Случилось так, что как-то она не пришла. Решил, попозднее появится. Всяко бывает, – дядюшка Скрючин старательно высаживал растения. – Но и на следующий день она не пришла. Я заволновался, захотел разузнать, отчего ее так долго нет. Сам не мог, ноги тогда отказали. Полгода никуда дальше двора не выбирался. На разведку отправил дочь. Единственную мою. Только просил ее сперва мужа, Нраву, дождаться и вместе пойти.
Когда они вернулись, то рассказали, что девчушка умерла. А мать ее с каким-то мужчиной, явно не мужем, сидит, обнимается, не собирается и слезинки проронить. На вопросы, почему дитя умерло, не отвечает. Я был зол и собирался сам поехать к той женщине, выпытать, не причастна ли она случаем к кончине ребенка. Но когда проснулся утром и потребовал меня собрать, один из наемников сообщил, что моя дочка уже спустилась на второй уровень. Выругался про себя и стал ждать ее, упрямицу глупенькую! – здесь старик на секунду замер. – Но вот день уже клонился к вечеру, а она не возвращалась. Мы с зятем затрубили тревогу, подняли весь город на уши.
Нашли ее, уже мертвую, в одном из переулков. Быстро сообразили, где с кем в последний раз говорила, и вышли на того мужчину, что похаживал к матери несчастной девчушки. Мы ведь просто расспросить его хотели. Зашли к нему домой и чуть рассудка не лишились. Он ни капельки не скрывал, что сотворил. По комнатам валялись вещи погубленных им людей, одежда в запекшейся крови. Говорят, что этот треклятый Полуденный песенки пел, пока его в полицейский участок вели.
Так его и поймали. И с каким позором вышвырнули из Механизма! – старик не удержался и пустил по щеке скупую слезу, которую впрочем сразу же вытер. – А он стоял там, снаружи, смотрел на нас и смеялся! И не было ни страха, ни сожаления в его глазах. Только презрение.
– Считаете, что Ги сын Полуденной Тени? – солнце так припекало, что Добрянка растекалась по ступеньке. – Почему?
– Его матка шашни с тем подонком тогда водила. Уж прости меня за резкие слова! Это из-за смерти ее дочки я тревожился. Это ей погибель одного ребенка дала второго. Вот подрастет ублюдок, и увидишь. Он уже сейчас на своего папашу страх как смахивает. Снимков с ним нормальных не найдешь, но вот я один сделал. Когда его вышвыривали из Механизма, – он сходил до дома, но быстро вернулся и показал ей картинку. – Я редко с кем делюсь ею, а сам часто смотрю и корю себя, что позволил ему легко отделаться! И себя этим наказываю за то, что был беспечным. Ты об этом не особо болтай. Эх, не надо было говорить! Запретили, сам же и настоял, чтоб запретили. Убийство ведь – страшное дело. Пусть молодежь лучше думает, что не случалось его в стенах города. Не знает, что это такое. Но ты то знаешь! Потому у меня к тебе просьба. Ты уж приглядывай за ублюдком. Говори мне, если что натворит. Следи внимательно. Не отговаривай 9Дан, пусть с ним водится. Время придет, и юный господин сам все поймет. Чует мое сердце, лучше держать того самого поближе.