Но этот конкретный отказ глубоко ранит. Потому что мне очень, очень нужны деньги на грант для того, что я планирую сделать.
Большая часть финансирования НАСА привязана к конкретным проектам, но каждый год выделяются свободные средства, которые обычно достаются молодым ученым, предлагающим идеи исследований, которые кажутся достойными изучения. И моя, я думаю, вполне достойна. Я проработала в НАСА более шести месяцев. Почти все из них я провела в Норвегии, в лучшем на Земле аналоге Марса, по колено погрузившись в интенсивную полевую работу, тестирование оборудования, отбор проб. Последние пару недель, с момента возвращения в Хьюстон, я занимала свое место в команде A & PE, и это было очень, очень здорово. Йен был прав: лучшая команда на свете.
Но. Каждый перерыв. Каждую свободную секунду. Каждые выходные. Каждый клочок времени, который я могла найти, я концентрировалась на доработке предложения для своего проекта, веря, что это чертовски отличная идея. И теперь это предложение было отклонено. Это похоже на удар ножом сантоку.
– Что–то случилось? – спрашивает Карл, мой сосед по кабинету, сидя за столом. – У тебя такой вид, будто ты сейчас заплачешь. Или, может быть, выбросить что–то из окна, не могу сказать.
Я не удосуживаюсь взглянуть на него. – Я еще не решила, но буду держать тебя в курсе. – Я смотрю на монитор своего компьютера, просматривая письма с отзывами от внутренних рецензентов.
Как мы все знаем, в начале 2010 года марсоход Spirit застрял в песчаной ловушке, не смог переориентировать свои солнечные батареи на солнце и замерз насмерть из–за нехватки энергии. Нечто подобное произошло восемь лет спустя с Opportunity, который впал в спячку, когда водоворот заблокировал солнечный свет и не позволил ему зарядить свои батареи. Очевидно, что риск потери контроля над роверами из–за экстремальных погодных явлений высок. Чтобы решить эту проблему, доктор Арройо разработала перспективную внутреннюю систему, которая с меньшей вероятностью выйдет из строя в случае непредсказуемых метеорологических ситуаций. Она предлагает построить модель и проверить ее эффективность во время следующей экспедиции на Арктическом аналоге Марса на Шпицбергене (АМАСЕ).
Проект доктора Арройо – блестящее дополнение к текущему реестру НАСА, и он должен быть одобрен для дальнейшего изучения. Биография доктора Арройо впечатляет, и она накопила достаточно опыта для выполнения предложенной работы.
В случае успеха, это предложение сделает нечто критически важное для программы НАСА по исследованию космоса: уменьшит вероятность возникновения неисправностей, связанных с низким энергопотреблением, неисправностей часов миссии и неисправностей таймера потери энергии в будущих миссиях по исследованию Марса.
Вот в чем проблема: отзывы... положительные. В подавляющем большинстве положительные. Даже от толпы ученых, которые, как я хорошо знаю, питаются быть злыми и язвительными. Наука не кажется проблемой, отношение к миссии НАСА есть, мое резюме достаточно хорошее, и... все не сходится. Вот почему я не собираюсь сидеть здесь и терпеть это дерьмо.
Я захлопываю ноутбук, агрессивно встаю из–за стола и выхожу из кабинета.
– Ханна? Куда ты...
Я игнорирую Карла и иду по коридорам, пока не нахожу нужный мне кабинет.
– Войдите, – говорит голос после моего стука.
Я познакомилась с доктором Мерелом, потому что он был моим непосредственным начальником в АМАСЕ, и он... странный, честно говоря. Очень жесткий. В НАСА полно амбициозных людей, но он, кажется, почти одержим результатами, публикациями, той наукой, которая вызывает большой резонанс. Поначалу я не была его поклонником, но должна признать, что как руководитель он меня только поддерживал. Именно он отобрал меня для участия в экспедиции, и именно он побудил меня подать заявку на финансирование, когда я обратилась к нему с идеей проекта.
– Ханна. Как приятно тебя видеть.
– У вас есть минутка для разговора? – Ему, наверное, около сорока, но в нем есть что–то от старой школы. Может быть, свитер–жилет или тот факт, что он буквально единственный человек, которого я встретила в НАСА и который не называет его по имени. Он снимает очки в металлической оправе, кладет их на свой стол, затем сгибает пальцы, чтобы окинуть меня долгим взглядом. – Это по поводу твоего предложения, не так ли?
Он не предлагает мне сесть, и я не сажусь. Но я закрываю за собой дверь. Я прислоняюсь плечом к дверной раме и скрещиваю руки на груди, надеясь, что мои слова не звучат так, как я себя чувствую, то есть убийственно. – Я только что получила письмо с отказом, и мне интересно, есть ли у вас какие–нибудь... соображения. В рецензии не было отмечено областей, требующих улучшения, так что...
– Я бы не стал об этом беспокоиться, – пренебрежительно говорит он.
Я хмурюсь. – Что вы имеете в виду?
– Это несущественно.
– Я... Правда?
– Да. Конечно, было бы удобно, если бы эти средства были в твоем распоряжении, но я уже обсудил это с двумя моими коллегами, которые согласны с тем, что твоя работа заслуживает внимания. Они распоряжаются другими средствами, на которые Флойд не сможет наложить вето, так что...
– Флойд? – Я подняла палец. Должно быть, я ослышалась. – Подождите, вы сказали Флойд? Йен Флойд? – Я пытаюсь вспомнить, слышала ли я о других Флойдах, работающих здесь. Это распространенная фамилия, но...
Лицо Мерела мало что скрывает. Очевидно, что он имел в виду Йена, и очевидно, что он не должен был говорить о нем, все равно облажался, сделав это, и теперь у него нет выбора, кроме как объяснить мне, на что он намекал.
У меня нет ни малейшего желания спускать его с крючка.
– Это, конечно, конфиденциально, – говорит он после недолгого колебания.
– Хорошо, – поспешно соглашаюсь я.
– Процесс рассмотрения должен оставаться анонимным. Флойд не должен знать.
– Он не узнает, – лгу я. У меня нет никакого плана на данный момент, но часть меня уже знает, что я лгу. Я не из тех, кто не вступает в конфронтацию.
– Очень хорошо. – Мерел кивает. – Флойд был частью комитета, который рассматривал заявление, и именно он решил наложить вето на проект.
Он... что?
Он что?
Не может быть.
– Это звучит неправильно. Йен даже не здесь, в Хьюстоне. – Я знаю это, потому что через пару дней после возвращения из Норвегии я отправилась на его поиски. Нашла его в справочнике НАСА, купила чашку кофе и чай в кафетерии, потом пошла к нему в офис, имея лишь смутные представления о том, что я скажу, почти не нервничая, и...
Я нашла его запертым. – Он в JPL, – сказал мне кто–то с южноафриканским акцентом, когда заметил, что я бездельничаю в коридоре.
– О. Хорошо. – Я повернулась. Сделала два шага в сторону. Затем повернулась обратно, чтобы спросить: – Когда он вернется?
– Трудно сказать. Он был там месяц или около того, чтобы поработать над инструментом выборки для Serendipity.
– Понятно. – Я поблагодарила женщину и на этот раз ушел по–настоящему.
С тех пор прошло чуть больше недели, и я побывала в его офисе... в нескольких случаях. Я даже не знаю, зачем. Да это и не важно, потому что дверь каждый раз была закрыта. Вот откуда я это знаю: – Йен в JPL. Его здесь нет.
– Ты ошибаешься, – говорит Мерел. – Он вернулся.
Я напрягаюсь. – С какого момента?
– Этого я не могу сказать, но он присутствовал, когда комитет собрался, чтобы обсудить твое предложение. И, как я уже сказал, именно он наложил на него вето.
Это невозможно. Нонсенс. – Вы уверены, что это был он?
Мерел бросает на меня раздраженный взгляд, и я сглатываю, чувствуя себя странно... незащищенной, стоя в этом кабинете, когда мне говорят, что Йен – Йен? Неужели? Это причина, по которой я не получила финансирование. Это похоже на ложь. Но стал бы Мерел лгать? Он слишком прямолинеен для этого. Я сомневаюсь, что у него хватит воображения.