– Он идиот. – Я не должна смеяться или прижиматься еще ближе к Йену, но я не могу удержаться. – Он тоже был в АМАСЕ, когда я был здесь. Во время моей второй экспедиции было две серьезные травмы, и обе произошли потому, что он подталкивал ученых к завершению полевых работ, когда условия не были оптимальными.
– Подожди, серьезно? – Он отрывисто кивает. – Почему он до сих пор работает в НАСА?
– Потому что его халатность было трудно доказать, и потому что члены АМАСЕ подписывают отказ от ответственности. Как и ты. – Он делает глубокий вдох, пытаясь успокоиться. – Почему ты была там одна?
– Мне нужно было завезти оборудование. Буря не прогнозировалась. Но потом неподалеку сошла лавина, я испугалась, что мой мини–вездеход повредится, стала убегать, не глядя, и...
– Нет, почему ты была одна, Ханна? С тобой должен был быть кто–то еще. Так было сказано в предложении.
– О. – Я сглотнула. – Мерел должен был прийти на подмогу. Но он неважно себя чувствовал. Я предложила подождать его, но он сказал, что мы потеряем ценные дни данных и что я должна ехать одна, а я... – Я сжимаю пальцами материал рубашки Йена. – Я пошла. А потом, когда я позвала на помощь, он сказал мне, что погода меняется, и...
– Черт, – бормочет он. Его руки сжимаются вокруг меня, почти до боли. – Блядь.
Я вздрогнула. – Я знаю, что ты злишься на меня. И у тебя есть полное право...
– Я не злюсь на тебя, – говорит он, похоже, злясь на меня. – Я злюсь на чертового... – Я скептически изучаю его, когда он глубоко вдыхает. Выдыхает. Снова вдыхает. Он, кажется, проходит через несколько эмоций, которые я не уверена, что понимаю, и заканчивает: – Мне жаль. Я прошу прощения. Обычно я не...
– Злишься?
Он кивает. – Обычно я лучше...
– Контролируешь себя? – Я заканчиваю за него, и он закрывает глаза и снова кивает.
Хорошо. Это начинает обретать смысл.
– АМАСЕ не посылал тебя, – говорю я. Это не вопрос. Йен не признается мне в этом, но в этой койке, рядом с ним, так очевидно, что произошло. Он приехал в Норвегию, чтобы уберечь меня. На каждом шагу он только и делал, что оберегал меня. – Как ты узнал, что ты мне понадобишься?
– Я не знал, Ханна. – Его грудь поднимается и опускается в глубоком вздохе. Другой мужчина сейчас бы уже злорадствовал. Йен... Я думаю, что он просто хотел бы избавить меня от этого. – Я просто боялся, что с тобой может что–то случиться. И я не доверяю Мерелу. Не с тобой. – Он говорит это так, как будто я замечательная и важная вещь. Самая ценная точка данных; его любимый город; самый прекрасный, самый суровый марсианский пейзаж. Даже если я отталкивала его снова и снова, он все равно приплыл на раскачивающейся лодке посреди самого холодного океана на планете Земля, только чтобы согреть меня.
Я пытаюсь поднять голову и посмотреть на него, но он мягко надавливает на нее и продолжает гладить мои волосы. – Тебе действительно нужно отдохнуть.
Он прав. Нам обоим нужно. Поэтому я просовываю ногу между его ногами, и он позволяет мне. Как будто его тело – моя вещь. – Мне жаль. За то, что я сказала тебе тогда в Хьюстоне.
– Шшш.
– И что я подвергла тебя опасности...
– Шшш, все в порядке. – Он целует мой висок. Он мокрый от моих слез. – Все в порядке.
– Нет. Ты можешь работать со своей командой или спать в своей постели, но ты здесь из–за меня, и...
– Ханна, мне больше негде быть.
Я смеюсь, водянисто. – Даже... даже буквально нигде больше?
Я слышу, как он хихикает, как раз перед тем, как я засыпаю.
Глава 8
Прежде чем отправиться в Хьюстон, мы проводим одну ночь в отеле в Лонгиербюене, главном поселении Шпицбергена. Отель предлагает бесконечный завтрак 'шведский стол' и поддерживает в номерах температуру на десять градусов выше, чем требуется для комфортного проживания в помещении – поистине предмет мечтаний после крушения. Я не уверена, разделяет ли Йен мое блаженство, поскольку он исчезает, как только я устраиваюсь. Впрочем, это нормально, потому что у меня есть чем заняться. Главным образом, написать подробный отчет, информирующий НАСА о том, что произошло, в котором не упоминается Йен (по его просьбе), но который заканчивается официальной жалобой на Мерела. После этого я натыкаюсь на редкий момент благодати: Мне удается подключиться к мини–вездеходу в поле. Я издаю визг восторга, когда понимаю, что он собирает именно те данные, которые мне нужны. Я смотрю на входящие данные, вспоминаю слова Йена на корабле о том, насколько ценным будет мой проект для будущих миссий, и чуть не плачу.
Я не знаю. Наверное, я все еще в шоке.
Мы уезжаем на следующий день. Я сделала то, ради чего приехала в АМАСЕ (на удивление успешно), а Йену нужно быть в JPL через три дня. Первый перелет – со Шпицбергена в Осло, на одном из тех мизерных самолетов, которые вылетают из мизерных аэропортов с мизерными креслами и мизерными бесплатными закусками. Мы с Йеном не сидим рядом друг с другом, как и от Осло до Франкфурта. Я провожу время, глядя в окно и смотря повторы JAG с норвежскими субтитрами. К концу третьей серии я сильно подозреваю, что skyldig означает 'виновный'.
– Наверное, ikke означает 'нет', – говорит мне Йен, пока везет мою все еще травмированную персону через франкфуртский аэропорт. Я оборачиваюсь, чтобы посмотреть на него, озадаченная. – Что? Я тоже смотрел JAG. Хорошее шоу. Напоминает мне мое детство.
– Правда? Ты смотрел шоу о военных юристах со своим странным папой–контрабандистом?
Он бросает на меня невинный взгляд, и я разражаюсь смехом.
– Харм и Мак в конце концов оказываются вместе? – спрашиваю я его.
Он полуулыбается. – Никаких спойлеров.
– Да ладно.
– Тебе придется посмотреть, чтобы узнать.
– Или я могу поискать это в Википедии.
Он продолжает улыбаться, как будто думает, что я этого не сделаю. Он прав.
Последний отрезок пути мы проделали вместе. Йен разрешает мне занять место у окна без моей просьбы и устраивается рядом со мной, убрав наши сумки и подложив подушку мне под плечо. Он широкий и крепкий, его ноги тесноваты и слишком длинны для того небольшого пространства, которое он занимает, и когда мы оба пристегнуты, кажется, что он отгораживается от остального мира. Стена, ограждающая меня от шума и действия. С тех пор, как мы приплыли на лодке, я была беспокойной, и мне не удавалось вздремнуть больше, чем на короткое время, но через несколько минут после того, как мы взлетели, я чувствую, что начинаю дремать, изнемогая. Последнее, что я делаю перед тем, как заснуть, – прислоняю голову к плечу Йена. Последнее, что я помню, как он делает, это перекладывается чуть ниже, чтобы убедиться, что мне максимально удобно.
Я просыпаюсь где–то над Атлантикой и несколько минут лежу на месте, прижавшись виском к его руке, в ноздри ударяет чистый запах его одежды и кожи. Он смотрит на свой планшет, читая статью о плазменном движителе. Я пропускаю несколько строк в разделе о методах, прежде чем сказать: – Обычно я не такая.
Он не кажется удивленным тем, что я проснулась. – Какая?
Я думаю об этом. – Нуждающаяся. – Я думаю еще немного. – Приставучая.
– Я знаю. – Я не вижу его лица, но его голос низкий и добрый.
– Откуда ты знаешь?
– Я знаю тебя.
Мой первый инстинкт – ощетиниться и оттолкнуть его. Что–то внутри меня отвергает то, что меня знают, потому что быть известной – значит быть отвергнутой. Не так ли? – Но ты не знаешь. По–настоящему не знаешь меня. Мы ведь даже не трахались.