– Хм. Значит, датчик не работает постоянно?
Йен поворачивается ко мне, оторвавшись от куска программного кода, который он мне показывал. Мы сидим перед его компьютером с тремя мониторами, бок о бок за его рабочим столом, который представляет собой огромное, нетронутое пространство с потрясающим видом на пойму, на которой был построен JPL. Когда я отметила чистоту его рабочего места, он сказал, что это только потому, что это гостевой офис. Но когда я спросила его, не грязнее ли его обычный стол в Хьюстоне, он отвел взгляд, и уголок его губ дернулся.
Я почти уверена, что он начинает думать, что я не пустая трата времени.
– Нет, он не работает постоянно. Как ты можешь судить?
Я делаю жест в сторону строк кода, и тыльная сторона моей руки касается чего–то твердого и теплого: плечо Йена. Мы сидим ближе, чем в кофейне, но не ближе, чем я чувствовала бы себя комфортно с одним из всегда неприятных, часто оскорбительных парней из моей когорты докторов наук. Думаю, мои скрещенные колени как бы прижимаются к его ноге, но не более того. Ничего страшного. – Это там, нет?
Раздел на C++. Это самый первый язык, который я выучила сама еще в школе, когда каждый поиск в Google 'Навыки + Необходимые + NASA' приводил к печальному результату 'Программирование'. Затем появился Python. Потом SQL. Затем HAL/S. Для каждого языка я начинала с убеждения, что грызть стекло, конечно, предпочтительнее. Затем, в какой–то момент, я начала думать в терминах функций, переменных, условных циклов. Немного позже чтение кода стало похоже на изучение этикетки на задней стенке флакона с кондиционером во время принятия душа: не особенно весело, но в целом легко. Видимо, у меня действительно есть некоторые таланты.
– Да. – Он все еще смотрит на меня. Не удивлен, точно. Но и не впечатлен. Может быть, заинтригован? – Да, это так.
Я опираюсь подбородком на ладонь и жую нижнюю губу, обдумывая код. – Это из–за ограниченного количества солнечной энергии?
– Да.
– И наверняка это предотвращает ошибки дрейфа гироскопа во время стационарного периода?
– Верно. – Он кивает, и я на мгновение отвлекаюсь на его линию челюсти. Или, может быть, это скулы. Они очерчены, угловаты так, что мне хочется иметь в кармане транспортир.
– Это не все автоматизировано, верно? Земной персонал может управлять инструментами?
– Могут, в зависимости от настроя.
– У бортового программного обеспечения есть особые требования?
– Наведение антенны относительно Земли, и... – Он останавливается. Его взгляд падает на мою пожеванную губу, затем быстро отводится. – Ты задаешь много вопросов.
Я наклоняю голову. – Плохие вопросы?
Молчание. – Нет. – Опять молчание, пока он изучает меня. – Замечательно хорошие вопросы.
– Могу я тогда задать еще несколько? – Я ухмыляюсь ему, стараясь быть нахальной, любопытно посмотреть, куда это нас приведет.
Он колеблется, прежде чем кивнуть. – Могу я тоже задать тебе несколько?
Я смеюсь. – Например? Хочешь, чтобы я перечислила характеристики бота, решающего лабиринты, которого я построила для вводного курса робототехники в колледже?
– Ты построила робота, решающего лабиринты?
– Ага. Четырехколесный, вездеходный, с модулем Bluetooth. На солнечных батареях. Ее звали Рути, и когда я выпустила ее на свободу в кукурузном лабиринте где–то недалеко от Атланты, она выбралась примерно за три минуты. Напугала детей до смерти.
Теперь он улыбается во весь рот. На его левой щеке появилась ямочка, и... ладно, хорошо: он агрессивно горяч. Несмотря на рыжие волосы, или благодаря им. – Она все еще у тебя?
– Нет. Чтобы отпраздновать, я напилась в баре, где не проверяли документы, и в итоге оставила ее в каком–то студенческом братстве Университета Джорджии. Я не хотела возвращаться, потому что там страшно, поэтому я отказалась от Рути и просто собирала электронный манипулятор для выпускного экзамена по робототехнике. – Я вздыхаю и смотрю вдаль. – Мне понадобится много терапии, прежде чем я смогу стать матерью.
Он хихикает. Звук низкий, теплый, возможно, даже вызывающий дрожь. Мне нужна секунда, чтобы перегруппироваться.
Я поняла – в какой–то момент нашей пятиминутной прогулки сюда, вероятно, когда он нахмурился, чтобы запугать охранника, который пропустил меня внутрь, несмотря на отсутствие у меня документов, – причину, по которой я не могу точно определить Йена. Он, очень просто, представляет собой невиданную доселе смесь миловидности и непреодолимой мужественности. У него сложная, многослойная атмосфера. В нем одновременно звучат слова: – Не зли меня, потому что я не выхожу из себя, – и: – Мэм, позвольте мне отнести для вас продукты.
Это не мое обычное занятие, совсем нет. Мне нравится флирт, мне нравится секс, мне нравится общаться с людьми, но я очень, очень разборчива в выборе партнеров. Не нужно многого, чтобы отвратить меня от кого–то, и я тяготею почти исключительно к жизнерадостным, спонтанным, любящим веселье типам. Мне нравятся экстраверты, которые любят пошутить и с которыми легко общаться, чем меньше напряженности, тем лучше. Йен кажется диаметральной противоположностью этому, и все же... И все же, даже я вижу, что в нем есть что–то фундаментально привлекательное. Попробовала бы я подцепить его в баре? Хм. Неясно.
Попытаюсь ли я подцепить его после окончания этого информационного интервью? Хм. Тоже неясно. Я знаю, что сказала, что не буду, но... все меняется.
– Хорошо. Теперь мой вопрос. Мара – Мара Флойд, твоя двоюродная сестра или что–то вроде того, сказала, что ты работал непосредственно в команде 'Кьюриосити'? – Он кивает. – Но тебе было сколько? Восемнадцать?
– Примерно в этом возрасте, да.
– Ты был стажером?
Он делает паузу, прежде чем покачать головой, но не уточняет.
– Так ты просто... случайно оказался в управлении полетами? Отдыхал со своими космическими братьями, пока они сажали свой ровер с дистанционным управлением на Марс?
Его губы дергаются. – Я был членом команды.
– Членом команды в восемнадцать лет? – Моя бровь приподнимается, и он отводит взгляд.
– Я... закончил школу раньше.
– Среднюю школу? Или колледж?
Молчание. – И то, и другое.
– Понятно.
Он коротко почесывает шею, и снова возникает ощущение, что он не совсем привык к тому, что ему задают вопросы о себе. Что большинство людей, взглянув на него, решают, что он слишком замкнут и отстранен, и отказываются от попыток понять его.
Я изучаю его, любопытная как никогда. – Итак... Ты был одним из тех детей, которые были очень развиты для своего возраста и пропустил полдюжины классов? А потом, в конце концов, вступил в ряды рабочей силы, будучи еще смехотворно молодым? – И, возможно, твое психосоциальное развитие все еще продолжалось, но ты никогда не общался в профессиональной или академической среде с людьми твоей возрастной группы, только с теми, кто намного старше тебя, которые, скорее всего, избегали тебя и были немного напуганы твоим интеллектом и успехом, что означало быть нечетным человеком на протяжении всего периода твоего становления и иметь 401(k) до первого свидания?
Его глаза расширяются. – Я... Да. Ты тоже была такой?
Я смеюсь. – О нет. Я была полной тупицей. И до сих пор ей остаюсь, по большей части. Я просто подумала, что это может быть хорошей догадкой. – Это тоже подходит под его образ. Он не выглядит неуверенным в себе, не совсем, но он осторожен. Замкнут.
Я откидываюсь на спинку стула, чувствуя волнение от того, что разгадала его загадку. Обычно я не настолько увлечена выяснением предыстории каждого, кого встречаю, но Йен просто интересен.