Сегодня я наблюдаю за изменениями своего тела, но я не похожа на других девочек, я имею в виду не тех, кто в моем классе, им уже по пятнадцать лет, нет, я говорю о сверстницах. Они ходят по улицам с таким видом, будто куда-то спешат, никогда не смотрят себе под ноги, а в их смехе звенят все тайны, которыми они делятся друг с другом. Мне же никак не удается подрасти, приобрести хоть какие-нибудь формы, я совсем маленькая, может, это оттого, что я знаю секрет, который остальные стараются не замечать, — я знаю, насколько мы на самом деле малы и ничтожны.
Если очень долго сидеть в горячей ванне, кожа на пальцах сморщивается. Я прочитала объяснение в книге: внешний слой кожи, эпидермис, впитывает воду словно губка, он растягивается и образует складки. Вот в чем истинная проблема: мы — губки. А я впитываю не только эпидермисом. Я впитываю все и всегда — стопроцентная промокаемость. Бабушка считает, что это опасно и вообще вредно для здоровья. Она говорит обо мне — ах, бедняжка, у нее когда-нибудь лопнет голова, она впитывает все подряд, как же она может в этом разобраться, нужно, чтобы она сортировала информацию, Бернар, вы должны записать ее в спортивную секцию, ну хотя бы на теннис, чтобы она расходовала энергию, не то — вот помяните мое слово! — у нее лопнет голова.
18
Он вошел в автобус через заднюю дверь, на следующей, после моей, остановке. Прямо напротив меня. Он подставил мне щеку, я держалась за поручень и пришлось его отпустить, чтобы дотянуться до него, несмотря на плотную толпу, я уловила запах ополаскивателя, исходивший от его одежды.
— Хорошо провела каникулы, Пепит?
Я скорчила гримасу.
Лукас стоит передо мной с непринужденным видом, как всегда. Но я-то знаю, что он знает. Знает, что все девчонки в лицее влюблены в него по уши, что мсье Маран относится к нему с уважением, пусть и делает постоянно замечания, знает, что время не подчиняется нам и что мир устроен неправильно. Лукас умеет видеть сквозь стекла и туман, в слабом утреннем свете, он знает, что такое сила и слабость, знает, что мы есть все и ничто, знает, как тяжело взрослеть. Однажды он сказал мне, что я — фея.
Лукас всегда производит на меня сильное впечатление. Я наблюдаю за ним, когда трогается автобус, все немного падают вперед, он спрашивает, как прошло Рождество, я не знаю, что ему рассказать, и спрашиваю его о том же. Ездил к деду с бабкой, в деревню, отвечает он и с улыбкой пожимает плечами.
Мне хотелось бы ему рассказать, что я потеряла Но, что очень беспокоюсь за нее, я уверена, он бы все правильно понял. Сказать, что иногда по вечерам мне совсем неохота идти домой, из-за всей скопившейся в доме печали, из-за пустоты в глазах мамы, из-за фотографий, запертых в деревянном сундучке, из-за вечных рыбных палочек на ужин.
— Слушай, Пепит, а может, сходим как-нибудь на каток, а?
— М-м-м…
(Я видела коньки в магазине «Go Sport», у них страшное количество крючочков и шнурочков. Безнадежно.)
Мы выходим у лицея, двери еще закрыты, ученики собираются группками, обмениваются новостями, курят. Лукас знаком со всеми, но он остается рядом со мной.
Я стараюсь сохранить обычное выражение лица, не позволить непрошеным мыслям заполнить мою голову, со мной часто так бывает, стоит лишь немного расслабиться, и я вдруг мысленно вижу, как все могло бы произойти — как лучшее, так и худшее, будто у меня в голове оптический фильтр, который меняет цвет окружающего: райская жизнь или катастрофа.
Я стараюсь не думать, что, может, когда-нибудь Лукас обнимет меня и крепко прижмет к себе.
19
Я выхожу из центрального подъезда, дождь такой, что почти ничего не видно. На той стороне улицы, на тротуаре, стоит Но. Я замечаю ее сразу: темное пятно в сгустившихся сумерках. Она ждет меня. Вспомнила, где я учусь, и пришла. Рядом с ней нет ее постоянного спутника — чемодана, лишь сумка через плечо. Она здесь, достаточно лишь перейти дорогу. Даже издалека видно, какая она грязная, джинсы все в жирных черных пятнах, волосы склеились сосульками. Я стою неподвижно, меня толкают выходящие из лицея, вокруг шум, смех, крики, я в самом центре школьного водоворота.
Я.
Стою.
Напротив Но.
Что-то удерживает меня. Постепенно различаю, что веки у нее набрякли, под глазами темные тени, улавливаю ее неуверенность. В мгновение ока вся моя обида испаряется, остается только одно желание — поскорее обнять ее. Перебегаю улицу. Говорю — пошли. Она молча следует за мной, мы доходим до бара «Боттэ». Люди оглядываются на нас. Они оглядываются, потому что Но живет на улице, это ясно как божий день.