Весит Но сорок килограмм, ей восемнадцать лет, а выглядит она от силы на пятнадцать, у нее дрожат руки, когда она подносит к губам стакан, ногти обгрызены до мяса, волосы падают на глаза, жесты неловки и угловаты. Она делает неимоверные усилия, чтобы просто оставаться за столом. Чтобы сидеть. Чтобы держаться прямо. Сколько времени она не ужинала вот так, в квартире, не торопясь, не спеша уступить место следующему, сколько времени она не пользовалась салфетками и не ела свежих овощей? Только это сейчас и важно. Остальное подождет.
После ужина отец готовит диван в кабинете. Из шкафа в прихожей достает свежие простыни и теплое одеяло. Потом заглядывает в гостиную — постель готова.
Уставившись в пол, Но бормочет «спасибо».
Я знаю, что иногда лучше не вылезать из собственной скорлупы. Потому что порой достаточно одного взгляда, чтобы дрогнуть, достаточно протянутой руки, чтобы вдруг ощутить всю свою хрупкость, уязвимость, беззащитность, и тогда в один миг все рушится, как пирамида из спичек.
Все прошло без расспросов, подозрений, сожалений, отступлений. Я горжусь родителями. Они не испугались. Просто сделали все, что могли.
Я закрываю дверь в кабинет, гашу свет, для Но начинается новая жизнь, я уверена в этом, жизнь в доме, рядом со мной, я не хочу, чтобы она еще хоть раз почувствовала себя одинокой, я хочу, чтобы она знала — я всегда буду рядом.
23
Она не выходит из комнаты. Дверь закрыта. Мама дала Но кое-что из своей одежды. Отец освободил кабинет, чтобы она смогла устроиться. Из комнаты она выходит, только когда я дома, и почти весь день спит. Не задергивая занавески, лежит одетая на диване, руки вдоль тела, ладонями вверх. Я осторожно стучу, вхожу на цыпочках и вижу ее в этой странной позе — словно Спящая красавица, неподвижная под стеклянным куполом, заснувшая на сто лет, в голубом платье без единой складки, с гладкими волосами вокруг прекрасного лица. Однако Но просыпается, глаза сонно моргают, потягивается, несмело улыбается, спрашивает, как дела в лицее, я рассказываю новости и ухожу готовить уроки, прикрывая за собой дверь.
Позже я зову ее ужинать, она быстро ест, помогает убрать посуду, несколько минут бродит по квартире и затем возвращается в постель.
Она отдыхает.
Глядя на нее, можно подумать, что Но возвращается из долгого путешествия, в котором ей довелось пересечь пустыни и океаны, преодолеть босиком горные кручи, тысячи километров незнакомых дорог, чужих земель. Она возвращается издалека. Из невидимых мест, которые находятся так близко от нас.
Месяцами она стояла в очередях за миской похлебки, койкой для ночлега, на постирушку. Месяцами спала, сунув обувь под голову, покрепче обхватив свой скарб, пряча удостоверение личности и деньги в нижнем белье. Спала вполглаза, на ветхих простынях, под солдатским одеялом, порой укрывшись лишь своей курткой. Месяцами она оказывалась на улице с рассветом, без планов на день, без будущего. Она блуждала в этом мире, который является нашим и в то же время — параллельным, искала уголок, откуда ее не прогонят, где можно просто присесть, на часок прикорнуть.
Она старается занимать как можно меньше места и производить как можно меньше шума, по утрам быстро принимает душ, торопливо выпивает кофе, который приготовил отец, не зажигает света в кухне, ходит бесшумно, крадучись, вдоль стен. Она отвечает «да» или «нет», соглашается со всем, что ей предлагают, и избегает смотреть в глаза всем, кроме меня. Один раз я сидела рядом с ней на кровати, она обернулась, посмотрела мне в глаза и спросила: «Теперь мы вместе, вдвоем?» Я ответила — да, я не знала, что это значит для нее — быть вместе; она часто спрашивает — теперь мы вместе, Лу?