В другой раз мы идем куда-то, недалеко от площади Бастилии нас окликает какой-то мужчина — у вас не найдется монетки, пожалуйста, — он сидит на асфальте, опираясь спиной на стену заброшенного магазина, Но бросает беглый взгляд и идет дальше, я пихаю ее локтем — эй, Но, ведь это твой приятель, Момо с Аустерлицкого вокзала! Она останавливается, колеблется несколько секунд, потом подходит к нему, говорит: «Привет, Момо», протягивает двадцать евро. Момо встает на ноги, вытягивается перед ней в струнку, разглядывает Но сверху вниз и снизу вверх, не берет протянутую купюру, сплевывает на землю и снова усаживается на прежнее место. Я прекрасно знаю, о чем думает Но, когда мы отправляемся дальше, — она больше не принадлежит миру Момо, но она и нашему не принадлежит, она ни тут ни там, она — между, в самой середине пустоты.
Как-то раз мы с Но были вдвоем, Лукас ушел в магазин; она только что встала, и я увидела красные следы на ее шее, она объяснила это тем, что шарф прищемило в эскалаторе. Я не умею сказать что-нибудь вроде «ври, да не завирайся», не умею рассердиться. Я не решаюсь задавать ей прямых вопросов, как раньше, и спокойно ждать, пока она соизволит ответить. Я прекрасно вижу, что она очень рада меня видеть, она встает, как только я прихожу. Я знаю, что она нуждается во мне. В те редкие дни, когда я не могу прийти, потому что риск слишком велик, Но паникует. Это Лукас мне рассказал.
Но откладывает деньги. Она прячет их в конверт из крафт-бумаги, купюру за купюрой. Когда наберется достаточно, она уедет к Лоису, в Ирландию. По крайней мере, она так говорит. Она не хочет, чтобы я рассказывала об этом Лукасу, — ни о конверте, ни о Лоисе, ни об Ирландии, ни о чем. Я пообещала молчать, дала клятву, как в детстве. Я так и не осмелилась хотя бы раз заглянуть в крафтовый конверт. О Лоисе она говорит только в отсутствие Лукаса — рассказывает о проказах в интернате, о разных хитростях, чтобы получить лишнюю порцию в столовой, о карточных играх, о ночных побегах.
Они любили друг друга. Но так говорит.
Они рассказывали друг другу свои жизни, свои сны, мечты. Они хотели уехать вместе, далеко-далеко, они делились сигаретами и кофе в общем зале, где серые стены были оклеены афишами американских фильмов. Они часами болтали приглушенными голосами, оставляя после себя на полу пластиковые стаканчики с засохшим сахаром на дне. Перед тем как попасть в интернат, Лоис ворвался в булочную и выхватил сумку у пожилой дамы, после чего его отправили в закрытый центр для малолетних преступников. Он умел играть в покер, доставал из карманов смятые купюры, делал крупные ставки, он научил остальных — Женевьеву, Но и прочих, и они играли ночами, после отбоя, в тишине спальни. Она точно знала, когда он ведет игру, когда блефует, когда жульничает. Иногда она ловила его с поличным, бросала свои карты на стол, отказывалась продолжать, убегала. Тогда он бежал за ней следом, догонял, обнимал, брал ее лицо в свои руки и целовал в губы. Женевьева говорила, что они созданы друг для друга.
У меня возникают вопросы, которые я хотела бы задать Но, про любовь и все такое, но я чувствую, что сейчас не самый подходящий момент.
Когда Лоису исполнилось восемнадцать, он покинул интернат. В последний день он объявил Но, что уезжает в Ирландию искать работу и «сменить декорации». Сказал, что напишет, как только устроится, и будет ее ждать. Он пообещал. В том же году покинула интернат и Женевьева, она уехала в Париж сдавать экзамены. Но было семнадцать лет. Она снова начала убегать. Как-то вечером в парижском баре она встретилась с мужчиной, тот заказал для нее выпивку, и она опрокидывала рюмку за рюмкой, глядя ему прямо в глаза, ей хотелось спалить себя изнутри, сжечь заживо, она смеялась, громко смеялась и плакала — пока не свалилась замертво на пол кафе. Приехала «скорая», полиция, ее забрали в специальный приют для несовершеннолетних, в 14-м округе. Это произошло за несколько месяцев до нашей встречи. Письма от Лоиса Но прячет в только ей известном месте. Десятки писем.
Когда она с трудом встает с кровати, когда у нее больше нет сил, когда она не может есть, потому что ее тошнит, я подхожу к ней и говорю шепотом — думай о Лоисе, где-то там он ждет тебя.
44
Я ищу глазами фигуру Лукаса, жду его до последней минуты, вхожу в класс после всех, проскальзываю в тот момент, когда мсье Маран уже закрывает дверь. Лукас не появился.
Мсье Маран делает перекличку. Леа одета в черный обтягивающий джемпер, на пальцах серебряные кольца. Волосы Аксель приобрели свой естественный цвет, на губах — блеск. Леа поворачивается ко мне, чтобы спросить, не болен ли Лукас. Обе улыбаются мне с видом сообщниц. Мсье Маран начинает урок в своей обычной манере, прохаживается между рядами, сцепив руки за спиной, он никогда не смотрит в свои записи, все держит в голове, даты, цифры, графики. В классе мертвая тишина.