Бродский был, конечно, знаменем прорыва русской литературы в 1987 году в мир. После этого русская литература поехала по всем американским университетам, ее стали переводить, и до сих пор они живут тем запасом имен, которые узнали тогда. Новое до них доходит с трудом.
Тогда они узнали всех вплоть до поколения сороковых годов. Я думаю, Пьецух был, царствие ему небесное, последним писателем, которого успел узнать Запад. После этого они разово переводили всех, в том числе людей моего поколения, в том числе людей уже помладше, но это единицы, точечные воздействия. Настоящий штурм унд дранг русской литературы осуществился в первой половине девяностых, до чеченской войны. После этого чеченская проблематика на короткое время возобладала, а после этого вообще внимание к России стало таким скорее пренебрежительным. Акунин-Пелевин-Сорокин (ряд, кстати, достойнейший) — и все, собственно.
Но, конечно, с награждения Бродского начался могучий прорыв, и уже за это нельзя не сказать ему спасибо. Он очень многим старался помочь, правда, помогал иногда таким людям, которые доброго слова не заслуживали вовсе, но ему было, по большому счету, уже все равно.
Мог бы он рассчитывать на Нобелевскую премию в наше время? Если Хандке поддержал Милошевича и получил, я думаю, что у Бродского был довольно высокий шанс после стихотворения «На независимость Украины» поддержать сепаратистов. Да, очень может быть, что он бы получил ее за такой странный нонконформизм.
В случае Бродского, понимаете, нельзя отрицать безусловных и бесспорных литературных заслуг. Это большой поэт. Другое дело, что он не единственный большой поэт. У эмигрантов поэзия Бродского стала символом жизненного успеха — «это один из наших все-таки пробился». Но то, что такая трагическая поэзия стала символом триумфа, — это величайшая пошлость, которая могла с ней случиться. В некотором смысле по мощам и елей, потому что, как замечательно заметил один критик, упадок сил и бессмысленность жизни декларируется у Бродского и показывается у него с такой заразительной силой и энергией, что как-то не очень верится в депрессию лирического героя. Он жизнеутверждается и самоутверждается с невероятным напором.
И, кстати говоря, очень хитрая политическая и литературная стратегия Бродского, его внимание к жизненному успеху, его умное выстраивание имиджа и так далее не очень-то гармонирует с позой печального скептического отшельника. На этом внутреннем противоречии, как у всякого большого поэта, и стоит его лирический феномен, ведь у Пушкина тоже есть своя внутренняя драма, он аристократ в функции интеллигента, у Некрасова своя личная драма, он живет так, а пишет иначе. И у Бродского есть своя личная драма, он действительно со страшной силой декларирует бессилие, со страшной энергией декларирует безволие, очень политично поигрывает в аполитичность (надполитичность) и так далее. Более того, со страшной, тонкой и коварной хитростью выстраивает имидж человека, которому якобы все равно. Ничего ему не все равно, и слава тебе господи! На этом и возникает высокая поэзия.
2003
Джон Кутзее
Джон Максвелл Кутзее — южноафриканский писатель, критик, лингвист.
Романы Кутзее поднимают проблемы расизма, этнического и социального неравенства, жестокости, нигилизма и паранойи. Причем автор не соотносит эти проблемы с конкретным режимом власти и, как правило, не называет страны, в которой разворачиваются события его произведений.
Первый писатель, дважды удостоившийся Букеровской премии: в 1983 году за роман «Жизнь и время Михаэла К.» и 1999 году за роман «Бесчестье». Лауреат Нобелевской премии по литературе 2003 года за то, что «в бесчисленных вариациях показывает неожиданную сопричастность постороннего».
Кутзее, пожалуй, один из самых достойных лауреатов в XXI веке, дважды Букеровский лауреат, продолжающий довольно успешно работать и в свои восемьдесят, в 2016 году вышел его роман «Школьные годы Иисуса». В общем, ничего худого про Кутзее сказать невозможно.