Но главное, ее эмоция, все-таки, как у Лема: это такая бесконечная тоска очень умного, очень самодостаточного существа, которому тем не менее страшно одиноко. Даже эта ее Марта Квест, при всей своей самостоятельности, хочет понимания. И Анна в «Золотой тетради» ведет дневник именно потому, что ей не с кем разговаривать. Они хотят, чтобы их понимали, но они понимают, что это невозможно. Поэтому, это такой бесконечно-прекрасный одинокий волчий вой. Это интонация, которая в прозе дорогого стоит.
Бен в «Пятом ребенке» не контролирует свои эмоции: у него ярость такой силы, что он не может с нею совладать. Но тут проблема в ином. У нее вообще мысль об эмпатии, о сострадании, о взаимопонимании, о помощи другим людям вызывает довольно значительный скепсис. Потому что везде у Лессинг, когда кто-то пытается посочувствовать, это либо лицемерие, либо насилие. Это особенно видно в «Золотой тетради»: героиня физически одергивается от любых попыток психоанализа, она может психоанализировать только сама себя, потому что когда ей кто-то лезет в душу или пытается помогать — это всегда насилие и непонимание. Человек одинок и должен быть одинок.
Кстати, Лессинг дважды была замужем, a доживала одиночкой, и она говорила, что это для нее наиболее комфортное состояние. Она прожила 93 года и за это время успела убедиться только в одном: человек человеку мешает. Максимум, чего можно добиться, так это независимости. Поэтому, когда ей сообщили о присуждении Нобеля, она сидела там у себя на крылечке и то ли вязала, то ли чистила какую-то ягоду, и отнеслась к этому с величайшим равнодушием. Опять придется, наверное, как-то суетиться. Хотя для нее абсолютной нормой было, когда ее не трогали и она не трогала. Она писала для своего развлечения. Это очень британская позиция. И не случайно Дж. К. Роулинг отзывается о ней всегда в очень превосходных тонах.
Ее принято противопоставлять всегда Айрис Мёрдок. Есть две звезды британской интеллектуальной прозы: Айрис Мёрдок и Дорис Лессинг. И Айрис Мёрдок на ее фоне, хотя Мёрдок сильная писательница, выглядит такой непоправимо сентиментальной, по сравнению с ней, и такой наивной! Читаешь какого-нибудь «Черного принца», о любви пожилого романтика к молодой дуре, и представляешь, что сделала бы из этого Лессинг. Какая это была бы жестокая, анатомическая, холодная вещь. И сразу было бы понятно: нечего тебе с ней, идиоткой, делать. Она только и умеет, что любоваться собой. Говорят, что Айрис Мёрдок гораздо тоньше, гораздо деликатнее. «Море, море» какой роман тоже о престарелой любви, или там «Под сетью». А мне кажется, что это все какая-то нудьга, плетение словес, притом что я очень Мёрдок уважаю. Но, когда я читаю Лессинг, я имею дело с человеком, который прямым простым языком пишет прямые, простые, жестокие смешные вещи. И мне, честно говоря, ее взгляд, как и взгляд Моэма, всегда гораздо приятнее.
Я за то, чтобы без иллюзий.
2010
Марио Варгас Льоса
Марио Варгас Льоса — перуанский прозаик и драматург, публицист, политический деятель. Считается одним из величайших латиноамериканских прозаиков новейшего времени. Лауреат Нобелевской премии по литературе 2010 года «за детальное описание структуры власти и за яркое изображение восставшего, борющегося и потерпевшего поражение человека».
Здесь, с Варгасом Льосой мне хочется сразу предупредить, что всё о нем знают, в основном, его переводчики, и прежде всего Александр Богдановский, который вообще очень ревниво относится к любому высказыванию об этом авторе. Я помню, я с ним как-то в Сети уже имел конфликт. Я при всем уважении прошу его просто дальше уже или смириться с тем, что я говорю о Льосе, или сделать свою лекцию, потому что его взгляд, возможно, в чем-то расходится с моим. Еще раз повторю, при всех респектах «специалист подобен флюсу».
Во-вторых, Льоса невероятно разнообразен. Это делает его для меня одним из самых интересных нобелевских персонажей последнего времени.
Его центральный роман, во всяком случае самый толстый, «Война конца света», названный так, я думаю, не без намека на войну Судного дня, — заставляет из российских авторов прежде всего вспоминать недавно от нас ушедшего Владимира Шарова, который тоже очень любил рассматривать революции как религиозные проявления, проявления деятельности тайной тоталитарной секты. Роман центральный, как сам Льоса признается.