Он, наверное, был очень хорошим другом, наверное, он был обаятельным человеком, но как бы сила его не в этом, сила его в стойкости и доброте. Но что особенно важно, когда он говорит о британском характере, он подчеркивает одну его черту, которая весьма роднит его с характером русским — это такое как бы перемигивание перед смертью, это такое умение хранить черный юмор в критической ситуации.
Моя любимая там сцена, наряду с очень сентиментально написанным совместным богослужением англичан и американцев или с великолепно описанной Тегеранской конференцией, все-таки лучшая там сцена, это когда Черчилль первый раз спускается в бомбоубежище с женой. Наконец самолеты немцев сумели прорваться к Лондону и бомбят город, вообще-то Черчилль все время подчеркивает полное господство союзников в воздухе, но прорвались, бомбят: «Я спустился в бомбоубежище, как всегда взяв с собой бутылку бренди». Меня поразило, как много шутят англичане, оказавшись в бомбоубежище. Это умение шутить в бомбоубежище, оно очень драгоценно.
И в этой тревожной книге, которая проникнута, прямо скажем, подозрительностью к человеческой природе, эта вера в человеческую способность героически переносить все, она ее озаряет. И если когда у вас совсем уже пропадет вера в человечество, перечитывание этой книги способно ее ненадолго вернуть.
Черчилль получил Нобелевскую премию по литературе, хотя его несколько раз номинировали на премию мира. Дело в том, что Черчилль для большинства не ассоциируется с тем политиком, которому обычно вручают Нобелевскую премию мира. Политик, получающий Нобелевскую премию мира, должен быть немного юродивым, он жертвует собой, как мать Тереза. Вот уж Черчилль на мать Терезу не похож совершенно, он не борется с голодом в Африке, он не занимается благотворительностью. Вообще надо заметить, что Черчилль на протяжении своей семидесятилетней политической карьеры, он прожил 90 с лишним лет, чем угодно, кроме благотворительности, занимался. Живописью он занимался, кстати, очень успешно, гораздо более серьезно.
Потому что его, что уж там говорить, национальный эгоизм тоже снискал ему не самую приятную репутацию. Многие говорили, что Черчилль презрительно относился ко всем остальным народам. Некоторый британоцентризм был ему действительно присущ, как у Моэма в рассказе про англичанку, которая умирает со словами «Англия, моя Англия!», эта гордость в нем была.
Почему он получил Нобеля по литературе, обойдя Хемингуэя, понятно. Хемингуэй все равно свое взял. Но во Второй мировой войне, конечно, Черчилль был гораздо эффективнее, чем Хемингуэй, тут и разговоров нет. Про литературу, понимаете, у него есть некоторое важное стилистическое завоевание. Мы же говорим, что Нобелевская премия по литературе присуждается за две вещи, ну за три, скажем так. Либо за идеализм, но это надо быть Сельмой Лагерлёф, либо за такое нанесение на карту новой территории, как Колумбия Маркеса, и тут надо быть немножко Колумбом, — либо за расширение границ литературы, за освоение литературой новых территорий, как у Черчилля. Потому что Черчилль, конечно, расширил границы литературы, он привнес в публичную риторику, прежде всего политическую, приемы высокой литературы. Черчилль был сильным оратором, этого не отнимешь. И сильным оратором он был не потому, что он харизматик, не потому, что он умеет зажигать людей. Толстый бульдог, ничего особенно зажигательного, похож на традиционного консерватора: бренди, сигара, шляпа, в лучшем случае еще лошадь под ним, но он не выглядит харизматиком, это вам не Ленин на броневике. Хотя Ленин тоже, кстати говоря, не трибун: мне одна женщина, его слушавшая, говорила: «Ну Жорес, это было да, а Ленин просто был очень логичен, очень убедителен. Было чувство, что говорит сама логика истории, и хотелось быть на ее стороне».
Черчилль умел привнести в свою речь действительно эффектные, сильные риторические приемы, и в этой книге множество устных ораторских спекуляций, рассчитанных на давление на слезные железы. Он умеет вовремя быть сентиментальным, вовремя пошутить, привести пример из античности, он строит свою книгу как устное выступление, как лекцию о Второй мировой войне. Заразительность, лаконизм, афористичность — это, конечно, Черчилль. И, безусловно, как устный оратор, он гораздо убедительнее всех, с кем конкурировал. Говорят, что самому ему нравилась медлительная речь Сталина, эти большие паузы — для создания иллюзии, что он в это время что-то обдумывает.