— Мама, неужели ты можешь допустить, что я оставлю Ярослава в беде?
— Нет, — пани Барбара с выражением глубочайшей нежности посмотрела на дочь. — Я слишком хорошо тебя знаю, чтобы так думать. Хочу только понять, почему он сказал: «Немедленно уезжайте…» Возможно, Ярослав опасается за нас? У него есть основания — ведь фамилия Домбровских, родственников генерала Коммуны хорошо знакома властям.
— Мама, нам нужно найти адвоката.
Да, да, Аннуся, это необходимо.
— Но где взять деньги?
Пани Барбара сняла с пальцев два перстня, отстегнула от воротника золотую камею, потом достала из шкатулки фермуар и все это положила на диван перед Анной.
— Пока продадим это…
Анна оценила жертву. Она знала, как дороги матери эти украшения, особенно фермуар, который подарили ей в день свадьбы.
— Я люблю тебя еще больше, мама, — прижалась к ней дочь. — Я знала, судьба Ярослава тебе небезразлична.
Пани Барбара с молчаливым укором взглянула на Анну.
— Мне почему-то казалось… Ведь сначала ты не очень обрадовалась, когда… — смутилась Анна.
— Я его тогда мало знала, — возразила пани Барбара. — Да и, честно говоря, я испугалась за тебя. Ярослав идет той же дорогой, какой шел твой отец. Он хочет перестроить весь мир… Хватит ли у тебя сил делить с ним все трудности его жизни?
— Да, хватит! Я знаю, ты любила моего отца, и ты знаешь, что такое настоящее счастье…
— Мы чувствовали себя счастливыми, хотя и тревожным было наше счастье, Аннуся. Когда я встретилась с твоим отцом, его карманы не отягощало золото. Но так же, как и Ярослав, он отличался смелостью, благородством. Богатство, оставленное мне в наследство твоим дедом, не повлияло на убеждения отца. Безгранично любя меня, Зигмунд все же не мог отказаться от дела, которому посвятил себя… Он чаще был в тюрьме, чем дома…
— Татусь… — в задумчивости проговорила Анна. — Как верно говорил он: «Где раздается зловещий свист нагаек, плач голодных детей, где стонет народ, там нет свободы, там нет счастья…»
— Одинокий, вдали от родины, он умер на сибирской каторге, никем не оплакиваемый, кроме нас с тобой, — тихо промолвила пани Барбара.
— Нет, мама, отец никогда не был одиноким. Не имеет друзей лишь тот, кто, кроме себя, никого не любит. Чужие людям, нищие духом, они всегда одиноки. А мой отец не был таким. Ярослав раз говорил мне: «Если человек радуется счастью многих, значит, его радость во много раз сильнее». Нет, мама, такие, как отец, как Ярослав, никогда не бывают одинокими. С той поры, как я начала понимать, за что томился в варшавской цитадели отец, я всегда гордилась им и моей мамой.
Анна порывисто обняла мать.
— Смелая, умная, хорошая, мама! Ты никогда ничего не боялась. Не помню, чтобы ты когда-нибудь отчаивалась…
— О дитя мое, — прервала ее пани Барбара. — Не такой уж и героиней была твоя мать. Нечего греха таить: и боялась, и отчаивалась, и плакала украдкой от всех. Но если бы я могла прожить жизнь еще трижды, я все равно стала бы женой только Зигмунда Домбровского.
Анна невольно залюбовалась тонко очерченным профилем матери. Тяжелый узел рано поседевших волос слегка оттягивал назад ее голову, придавая женщине независимый, гордый вид.
Внезапно Анна вспомнила о самом главном, чего не успела сказать даже Ярославу:
— Мамуся, у меня будет ребенок…
От этих слов пани Барбара вздрогнула, и на нее нахлынули грустные воспоминания.
…Вот она с маленькой Аннусей идет по бесконечно длинному коридору с железными решетками на окнах. На дворе тепло и солнечно. Она в легком белом платье, и от холода мрачных тюремных стен ее знобит. Не спасает и белый кашемировый шарф, наброшенный на плечи.
Наконец знакомая железная дверь комнаты для свиданий. Открыла дверь, вошла, держа Аннусю за ручку.
С узкой деревянной скамьи навстречу им встает улыбающийся худощавый блондин в полосатой арестантской одежде. Припав к его груди, она забывает все слова любви и утешения, которые хотела ему сказать.
Зигмунд успевает незаметно вложить жопе в руку маленькую бумажную трубочку. Да, она знает, кому ее надо передать…
Аннуся пугливо косится на сердитого папа с черными усами и бакенбардами, стоящего около противоположной железной двери. Но тут отец подхватывает девочку, и она обвивает ручонками его шею, заглядывает в добрые веселые глаза.