Переждав грозу в аптеке и немного обсушившись, доктор Ванек оставил здесь свой дорожный саквояж, взамен взяв другой, потяжелее.
— Наконец-то, наконец! — загудел радостным басом Франтишек Модрачек, встречая доктора Ванека. От его мощного, громкого голоса, казалось, дрожали стены. — Похудел ты… Почему задержался?
— Не по своей воле. Пришлось воспользоваться гостеприимством львовской тюрьмы, — ответил доктор, передавая Франтишеку увесистый саквояж.
— Ружена! — позвал Франтишек.
Из кухни, вытирая руки, вышла жена Франтишека.
— О, пан доктор! — приветливо заулыбалась она. — Как же вы долго! Франтишек очень беспокоился…
— Спрячь, — указал муж глазами на саквояж. — Ружена, милая, кофейку бы нам.
Ружена понимающе кивнула головой.
— Какие у нас новости? — поинтересовался доктор.
— Знаешь, Ванек, ты просто ясновидец. Твои предсказания сбылись. Помнишь, что ты сказал поело принятия рейхстагом особого закона против немецкой социал-демократической партии? Ну, тогда, когда правительство Бисмарка начало преследовать социалистов и вожди партии объявили о самороспуске социал-демократической организации… Припоминаешь? Ты утверждал, что решение о самороспуске неправильное, трусливое…
— Я и сейчас глубоко убежден, что партия должна была только законспирировать свою деятельность, уйти в подполье. Ну, и что же ты хочешь сказать?
— Погоди, погоди, я напомню твои слова. Ты говорил, что Август Бебель — мудрый человек, он сам рабочий, преданный делу рабочего класса и почем зря не откажется от борьбы, поймет свою ошибку. Помнишь?
— Конечно же! Говори, не мучь, в чем дело?
— А вот в чем. Немецкая социал-демократическая партия существует! На, читай! — Франтишек Модрачек извлек из-под клеенки газету «Социал-демократ» и развернул перед другом.
Ванек потянулся к газете, но Модрачек положил ладонь на его руку.
— Подожди. Скажу маленькую подробность, тогда твой интерес к газете возрастет. Ее сначала печатали в Цюрихе, а теперь печатают в Лондоне и нелегально транспортируют в Германию. Номер, который ты нетерпеливо держишь в руках, как ни странно, прибыл на пароходе из Лондона под охраной императора Германии Вильгельма I.
— То есть как?! — изумился Ванек.
— Ха-ха-ха! — загудел бас Модрачека, будто колокол на костеле. — Наши немецкие товарищи решили, что так будет безопаснее доставить газету. Разве придет в голову полиции искать нелегальную литературу на пароходе, на котором плывет сам император?
В это время раздвинулся пестрый ситцевый полог, и из ниши, служившей спальней, вышла Анна с сыном на руках.
— Нуся, дитя мое! — с распростертыми объятиями шагнул ей навстречу доктор Ванек.
Теплый поток радости разлился по бледному лицу молодой матери.
— Покажи сына… Похож…
Это был тот самый Ванек, который сказал ей и Ярославу: «Благословляю вашу любовь, благословяю вашу борьбу за счастье простых людей, и если вам даже суждено умереть в борьбе, так только для того, чтобы жить».
Ванек посмотрел в глаза Анне.
— Не надо… не надо… — прошептала она голосом, в котором слышалось отчаяние исстрадавшегося человека.
Доктор понял: она просит говорить о Ярославе только как о живом. Даже думать о нем, как о мертвом, было для нее немыслимо, невозможно.
— Я знаю, ты останешься с нами, Анна, останешься верной мечте нашего Ярослава. И когда он вернется, он будет гордиться женой…
— Анна хочет учить детей в бедняцких кварталах, — заговорил Модрачек.
— Прекрасно! И не только детей нужно обучать грамоте, придется учить и рабочих.
— С радостью! — взволнованно прошептала Анна.
Недалеко от дома, где жила Анна, за высокой каменной изгородью днем и ночью непрестанно гудела ткацкая фабрика Густава Фольциммера. Здесь-то и работала Ружена. Среди ткачей было немало украинцев, покинувших родные места в голодные годы. Хозяин фабрики считал чехов лентяями и бунтовщиками. К тому же приезжим платили меньше, да еще получали дополнительную прибыль, предоставляя им под жилье деревянные бараки. Семейным Густав Фольциммер создал в бараках «уют»: им разрешалось отгораживать свои нары ширмами, которые он давал в расстрочку.
Анна взялась обучать грамоте детей из этих бараков.
Начинать было нелегко. Забитые, неграмотные женщины испугались, когда Анна впервые зашла и барак и предложила совершенно бесплатно учить их детей.
— Э-э, доленька наша, зачем рабочему человеку теми науками голову забивать? — тяжело вздохнув, сказала молодая, но уже поседевшая ткачиха. — Дай боже, чтобы мой Микола стал хорошим ткачом. Пан мастер обещал, как минет моему сыну десять лет, к работе его пристроить.