— Я этого не сделаю, — повторил Манрин. — Я не откажусь ни от своей свободы, ни от опыта, который нажил почти за столетие.
— Тогда нам придется убить тебя.
— Что ж, попробуйте, — сказал Манрин, — но помните, что я — предводитель целого отряда чародеев и пока еще владею прежними способами защиты — в первую очередь вот этим атамэ, который вы требуете уничтожить! Моя смерть обойдется вам дороже, чем вы думаете, а вражда с чародеями — это отнюдь не пустяк! Мы не так слабы, как ведьмы или колдуны. Не забудь, что лорд Фаран, погибая, уничтожил своего палача!
— Мы это помним, — сказала Итиния.
И с этими словами она исчезла, а Манрин проснулся на громадном ложе Фарана и, открыв глаза, уставился в темноту.
— Защита... — пробормотал он, наугад отшвырнув одеяла. — Мне нужна защи...
И тут на его горле сомкнулись когтистые нечеловеческие руки. В окна спальни и из-под неплотно прикрытой двери лился слабый свет, но Манрин никого не разглядел — напавший на него был невидим.
— Фенделов Убийца, — тихо проговорил он. — Хороший выбор. И вы, конечно, не дали мне времени подготовиться — это было бы глупо. Как я сразу не догадался!
Незримая хватка усилилась — и больше уже Манрин не мог ни говорить, ни дышать.
Глава 39
Утром восьмого дня летнежара лорд Ханнер проснулся во дворце — в своей собственной комнате, в своей собственной постели — и несколько минут попросту блаженствовал, радуясь тому, что наконец-то вернулся домой.
Потом он вспомнил, как и почему оказался здесь, вспомнил, что дядя Фаран мертв, и вся его радость улетучилась.
Вполне возможно, что эта комната больше и не будет принадлежать ему. Ханнер жил здесь только потому, что дядя Фаран был главным советником правителя; теперь же дядя не просто покинул службу, а умер. Если Ханнер либо его сестры не найдут себе должности на службе у правителя, Азрад скорее всего рано или поздно выставит их из дворца.
Дядя умер. Ханнер до сих пор еще полностью не осознал этот факт. Фаран превратился в каменную статую и разбился. Окаменевшего человека порой можно и воскресить — зависит от того, какое при этом использовали заклинание, — но никто не сможет склеить разбитую статую, а потом вернуть ее к жизни. Фаран полностью, окончательно мертв.
Не будет ни похорон, ни погребального костра, с дымом которого душа Фарана взлетит к небесам. Можно, конечно, собрать его окаменевшие останки, но в этом нет никакого смысла, что бы ни произошло с его душой, этого уже не исправить. Возможно, его дух все еще витает здесь, во дворце, а со временем, быть может, станет даже и местным привидением. Поговаривали, что во дворце уже живет с полдюжины совершенно безвредных призраков; правда, Ханнер никогда их не встречал. Быть может, душа Фарана навеки застряла в камне или же каким-то образом вырвалась на свободу, когда статуя разбилась. Возможно все, а что случилось на самом деле, Ханнер не знал.
И скорее всего уже никогда не узнает. Некромантия — штука дорогостоящая и ненадежная.
Ханнер сел в постели и тяжело вздохнул. Как бы он этого ни хотел, жизнь его никогда уже не будет такой, какой была до Ночи Безумия. Дядя Фаран мертв, и он, Ханнер, больше не сможет служить его помощником; придется подыскивать себе новую должность.
Дядя Фаран мертв.
И Ханнер вдруг разрыдался.
Сколько он себя помнил, дядя Фаран всегда был рядом, даже когда еще были живы родители Ханнера и его сестер. После того как отец Ханнера бесследно пропал, Фаран помогал его матери, своей сестре, растить троих ребятишек.
А когда умерла и мать Ханнера, Фаран взял племянников к себе и заботился о них. Кроме него, у них никого не было.
Ханнер любил и уважал своего дядю. Это была не совсем та же любовь, какую он питал к своим родителям: Фаран никогда не был ему настолько близок, да к тому же он частенько пренебрегал желаниями племянников, делая то, что считал для них наилучшим. И все же он всегда был рядом, всегда старался, чтобы Ханнер, Нерра и Альрис ни в чем не нуждались. Он был главой семьи, осью, вокруг которой вращалась вся их жизнь.
Теперь эта ось исчезла, и самым старшим в семье оказался Ханнер.
Он еще поплакал, сидя в постели, но в конце концов справился со слезами и старательно вытер краешком простыни мокрые глаза. Окончательно придя в себя, Ханнер выбрался из кровати и оделся.